WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!


Pages:     || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 32 |

1987

АКАДЕМИЯ НАУК АРМЯНСКОЙ ССР

ИНСТИТУТ ФИЛОСОФИИ И ПРАВА

К. А. СВАСЬЯН

ФЕНОМЕНОЛОГИЧЕСКОЕ ПОЗНАНИЕ

/

ПРОПЕДЕВТИКА И КРИТИКА

ИЗДАТЕЛЬСТВО АН АРМЯНСКОЙ ССР ЕРЕВАН 1987

ББК 88.4 С 240

Печатается по решению ученого совета Института философии и права АН Армянской ССР

Ответственный редактор членкорреспондент АН АрмССР Э. Р. Атаян.

Книгу рекомендовали к ^печати рецензенты:

доктора философских наук В. У. Бабушкин, Б. Т. Григории.!·', Т. А. Кузьмина, Н. В. Мотрошилова, кандидат философских наук Г. М. Тавризян.

Свасьян К. А.

С 240 Феноменологическое познание. Пропедевтика и критика /[Отв. ред. Э. Р. Атаян]; АН АрмССР. Инт философии и права.—Ер.: Издво АН Арм. ССР, 1987, 199 стр.

Работа посвящена исследованию одной из наиболее важных проблем теории познания—проблеме единства дискурсивного и интуитивного познания. Анализ осущест­влен на широком историкофилософском фоне, охватываю­щем как древнюю, так и современную философию; поло­жительные выводь. исследования вытекают, в частности, из критического переосмысления феноменологии Э. Гуссерля, одного из наиболее влиятельных направлений западной фи­лософии XX века. Книга рассчитана на специалистов в области истории философии и теории познания, а также на всех интересующихся этой проблемой.

0303030000 С———————1487 ББК 88. 703(02)— @ Издательство АН Армянской ССР, 1987.

От автора Цель настоящей книги не сужена рамками исто­рикофилософского очерка. Скорее, напротив, ее исто­рикофилософский пласт должен рассматриваться как некая подспудная эластичная опора, отталкивающая содержание в непосредственную атмосферу общефи­лософских рефлексий. Сказанное относится не только к отдельным фрагментарным экскурсам в область истории, но и, в первую очередь, к самому названию книги. «Феноменологическое познание» отнюдь не оз­начает новой библиографической единицы в растущем каталоге «гуссерлианы»; феноменология Гуссерля взя­та здесь как средство (при всей его первостепенной значимости) к прорыву в иные перспективы. Разуме­ется, средство есть средство, но при желании можно было бы локализовать его в 'некую искусственную и временно изолированную самоцель, т. е. вычитывать из книги контекст, прямо связанный с проблематикой гуссерлевских работ. В этом случае следовало бы пре­дупредить читателя о двоякой опасности: вопервых, такой ракурс прочтения вряд ли удовлетворит мысль, настроившуюся на скольконибудь полноценное «ин­формационное» „насыщение; феноменология Гуссерля представлена здесь в той мере, в какой она могла спо­собствовать основной теме книги, и вовторых, стаби­лизация этого ракурса гр·рзит 'обиднейшим искаже­нием авторского замысла и приведением его к дважды плачевному результат;/: неудовлетворенность иаюри^ кофилософской фрагментарностью книги и недоуме­ние в связи с ее общей структурой. Во избежание этой опасности позволительно было бы предварить ниже­следующие страницы кратким словесным портретом их композиционного построения.

Книга открывается двумя главами, в которых, по существу, намечена вся дальнейшая ее тематика. Гла вы эти разыграны в преимущественно негативной то­нальности и представляют собою основной историкофилософский пласт содержания. Поскольку централь­ной и, как мне кажется, единственной темой книги яв ' ляется познание, l взятое в плероме цельности, универ­сальности и самоуглубления, ход написания ее с неиз­бежностью определялся драматической аналитикой истории [мысли на путях к указанной цели. В этом смысле книга (что, повидимому, есть правило, а не исключение) писалась как бы с конца, т. е. весь рост ее оказывался некой параболой, асимптотически при­тягиваемой заданной топикой, но поскольку топика эта виделась заданной и в плане истории как таковой, то приближение к ней должно было в той или иной мере разыгрываться на возможно широком горизонте становления мысли. Этим, я думаю, оправдывается (чисто технически) радиус тематического круга кни­ги, и если в первой главе я попытался описать антино­мию познания, или аналитический распад изначаль­ной цельности мысли, в схематической линии нарас­тающего обособления и конфронтации двух распав­шихся половинок некогда единого организма, то вто­рая глава, в частности, может быть охарактеризована как негативная инвентаризация конкретно историче­ских итогов этого распада.



Здесь и следовало бы искать причины, ' обусловившие выбор гуссерлевской феноменологии в качестве основной парадигмы исто­рикофилософского пласта. В западной хрестоматий­ной философии XX века едва ли найдется другой фи­лософ, которого можно было бы сравнить с Гуссерлем. по остроте осознания губительных следствий указан­ного распада и масштабности попытки преодоления его. Итак, логика описания предоставляла возмож­ность последнего исторического заострения темы на примере философской проблематики Гуссерля. Но здесь возникало серьезное затруднение, связанное со способами подачи материала. Излагать Гуссерля в книге, преследующей иные цели, и значит, быть вы­нужденным уместить изложение в рамках достаточно ограниченного объема страниц—задача, смехотвор­ность которой засвидетельствовал бы всякий, кому доводилось иметь дело с текстами этого философа. Гуссерль не был системотворцем, и работал он без всякой оглядки на будущих компиляторов и диссер­ тантов; он был своеобразным эмпириком сознания, и все его громадное философское наследие, к ужасу пи­шущих о нем, может быть сравнено с полем, обильно засеянным самыми различными семенами, всходы ко­торых отнюдь не поддаются лихим взмахам школярскиотточенной косы (шутка ли сказать, поверхностное обозначение «феноменология» оказывается на поверку целым конгломератом феноменологии, датируемых разными этапами работы и зачастую мало схожих друг с другом; Г. Шпигельберг насчитывает их 6, но, кажется, число можно увеличить). Выход был найден, мною несколько не.обычный, но вполне, на мой взгляд, осторожный. Я решился представить изложение в фор­ме «справочника» с отчужденным и поалфавитным пе­речнем важнейших понятий. Разумеется, ни о какой полноте здесь и не могло быть речи; задача сводилась к. определенным целевым ракурсам расположения ма­териала, но, с другой стороны, все же на какоето об­щее впечатление о феноменологии я, повидимому, мог рассчитывать. Хочется еще добавить, что, поскольку «справочник» составлен в алфавитном порядке, т. е. по наиболее примитивному ц вместе с тем, надо пола­гать, наиболее надежному типу классификации, непо­средственное ознакомление с ним может оказаться недостаточно удовлетворительным для читателей, имеющих самые общие представления, а то и вовсе не имеющих никаких представлений о Гуссерле. Им можно было бы посоветовать (не из личных сообра­жений, а для пользы дела) вторично перечитать эту главу, сразу же или по дочитывании всего текста. Некоторые частности материала или упущения рету­шируются и восполняются в заключительных двух главах книги, посвященных анализу судеб феномено­логии и критике ее основополагающих тенденций.

Центральная часть книги, или, собственно, цент­ральная топика ее, сосредоточена в семи параграфах четвертой главы и маленьком «интермеццо» пятой. Их разработка, смею надеяться, принципиально само­стоятельна; в целом они преследуют цель положитель­ной проявки «негативов» двух первых глав. Что каса­ется гуссерлевской философии, то она, как я уже от­метил выше, играет здесь роль парадигмы; тема уни­версального познания, составлявшая сквозной лейтмо­тив всех гуссерлевских рефлексий, проходит в этих главах с учетом как достижений, так и срывов фено­менологической философии. По чисто стилистическим соображениям я стянул критику самой феноменологии в конец книги, чтобы не загромождать специальными и инопо рядковыми рассуждениями и без того нелегкие изломы мысли.

Об остальном судить читателю. Но если позволи­тельно в случае автора говорить о «последнем сло­ве», то мне хотелось бы в заключение добавить сле­дующее.





Одним из разительных достижений современ­ной мысли является, бесспорно, умение (ставшее уже, кажется, навыком) оценивать вещи с точки зрения так называемой «таблицы истинности». Возникшая в математической логике эта таблица достаточно успеш­но функционирует не только в самой логике, но и 'при конструировании вычислительных машин. Мы узнаем из wee, например, что если А истинно, то неА—лож­но, и наоборот, если А ложно, то неА—истинно. При­знавая в полной мере всю плодотворность и хозяйст­венную значимость этой таблицы, остается лишь про­сить читателя преодолеть внушенные ею навыки и из­бавить нижеследующий текст от таких обработок. Предположив, что в случае книги можно было бы об­ратиться к иной таблице: если А понято, то неА тоже должно быть понято.

Глава Антиномия познания. Эйдос и логос в истории философии Когда мы говорим о непонимании чеголибо—как в предельно широком смысле, так и в контексте инте­ресующей нас в данном случае истории философии,— то очевидно, что само это непонимание может быть осмыслено двояко. Есть непонимание, вызванное ря­дом обстоятельств, преодоление которых (безотноси­тельно к легкости или трудности задачи) представля­ется принципиально, возможным; природа его, с по­зволения сказать, транзитивна, так что мы всякий раз с радостью расстаемся с ним как с некоего рода недоразумением. И есть непонимание стабильное, убе­гающее корнями в фундаментальные бессознательные предпосылки, устранение которых потому и представ­ляется невозможным, что носят они не рациональный, а волевой характер. Этот второй род непонимания явственно просматривается во всей панараме истории философии. Вот пример из множества возможных; ра­дикально проясненный, он может стать симптомом исключительной важности. Речь идет о расселЬвской «Истории западной философии», изобилующей безот­ветственными характеристиками, из Которых, среди прочего, мы узнаем, что Гёте ничего не смыслил в Спинозе, что Шеллинг не представляет важности с философской точки зрения и что Пифагор и Эмпедокл были попросту шарлатанами'. Оставляя в стороне чисто эмоциональную реакцию на эти характеристики, реакцию, впрочем, вполне законную и желательно бесцеремонную, ибо стиль, предложенный Расселом, 1 В. Russell. A History of Western Philosophy, New York, 1945, pp. 576, 718, 53.

взывает не к академическим возражениям, а к особой технике «философствования молотом» («wie man mit dem Hammer philosophiert»), оставляя в стороне лю­бого рода опровержения этих заявлений, зададимся вопросом: как они оказались возможными? Очевидно, что ситуация не может быть сведена просто к капри­зам автора, хотя не исключено, что и капризы сыгра­ли.,в ней далеко не последнюю роль (эдакая лихость прославленного математика, выпячивающего на фи­лософии свой «комплекс полноценности»). Мы стал­киваемся здесь с некоего рода убеждением, даже ми­ровоззрением, и если бы дело ограничивалось одним Расселом, то на нем и не стоило бы останавливаться дольше, чем этого требуют правила вышеупомянутой особой техники философствования. Но случай—типи­чен, симптоматичен и едва ли не общезначим; рас­пространенность означенного убеждения настолько ве­лика, что с метастазами его приходится.встречаться на каждом шагу. Разумеется, назвать Пифагора и Эмпедокла «шарлатанами» осмелился бы не всякий— Рассел, надо полагать, присвоил здесь себе роль фи­лософского Юпитера, которому дозволено то, что не дозволено обычному философскому bovi (порусски:

научному сотруднику),—но в принципе это убеждение разделяет с ним большинство его коллег. В конечном· счете, трудно решить, что оскорбительнее для Пифа­гора: профессорски бранчливое слово или «святая простота» аспиранта, сдающего экзамен по филосо­фии и бойко толкующего о «наивности» греческого философа; но суть дела в том, что мировоззренческие (волевые!) предпосылки обоих случаев едины: речь идет о едином предрассудке, согласно которому уро­вень достижений современной мысли безапелляцион­но почитается за критерий и норму мысли вообще.

Pages:     || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 32 |










© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.