WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!


Pages:     | 1 |   ...   | 43 | 44 || 46 | 47 |   ...   | 146 |

Мне кажется, что он так и не мог никогда точно вспомнить тот день. Нас допрашивали в разных комнатах, потом обоих привели в кабинет начальника отделения, его фамилия Кладницкий. Мне показалось, что он был смущен ситуацией и, может, даже испытывал стыд, когда уверял нас, что они примут меры к отысканию воров. Мы сидели у него долго, пока не принесли протоколы наших допросов. Ктото, видимо, их изучал. Может, они со временем попадут в архив Сахарова? Андрей иногда как бы отключался. Сказал, что его подташнивает. Похоже, продолжалось действие вещества, которое ему дали понюхать. Провели мы в милиции более двух часов. Дома вечером Андрей ничего не ел, только выпил чая. Потом его вырвало. Позже у него начался приступ пароксизмальной тахикардии. Пароксизмальная тахикардия (экстрасистолии у него были всегда) возникла тогда впервые, во всяком случае, при мне. Но я не знаю, что с ним бывало во время насильственных госпитализаций. Я дала ему большую дозу валокордина. Приступ довольно быстро прошел. Он уснул. Два последующих дня у него была головная боль, но давление не подымалось. Он опять говорил о том, что с книгой ничего не выйдет, а на третий так плотно засел за работу, что исписывал иногда до 3035 страниц в день. Во время наших вечерних чаепитий шутил, что злость болезнь инфекционная, что я его заразила и он становится графоманом.

А в декабре того же 1982 года воры перешли на полицейские методы. В поезде ГорькийМосква мне предъявили ордер и произвели официальный обыск. Опять пропала рукопись почти треть книги. Обыск означал, что впереди может быть арест, суд... Да еще сердце стало меня подводить. Андрей снова впал в отчаяние. Целыми днями не подходил к столу. Я ругалась с ним и принимала нитроглицерин. Он снова начал работу, но говорил, что продолжает ее только потому, что не хочет меня расстраивать. Потом это настроение сменилось ничем не обоснованной надеждой, что книгу все же удастся кончить. Мы оба очень торопились.

Черновой вариант книги с восстановлением части украденного Андрей закончил в начале 1983 года. В мой день рождения рано утром (я еще спала) он съездил на рынок за цветами, а вернувшись, разбудил меня песней. В горьковские годы у него были две "дежурные". Когда мыл посуду, пел Галича: "Снова даль предо мной неоглядная..." А когда проходил мимо милицонера, вынося поздно вечером, почти ночью, во двор мусор (мы жили в доме, где был мусоропровод, но он все семь лет не работал), громко пел "Варшавянку". И в это утро он тоже пел:

"Вихри враждебные веют над нами, темные силы нас злобно гнетут, в бой роковой мы вступили с врагами, нас еще судьбы безвестные ждут. Но мы подымем гордо и смело знамя борьбы за рабочее дело, знамя великой борьбы всех народов за лучший мир, за святую свободу". С "Варшавянки" перешел на Пушкина (Блока и Пушкина Андрей знал поразительно, но никто этого почемуто не пишет[1]). "Мороз и солнце; день чудесный! Еще ты дремлешь, друг прелестный пора, красавица, проснись..." и продолжал, смеясь: "Муж голодный, хихихи. Вставай, подымайся... Пеки пироги". На табуретке рядом с кроватью стоял букет красных гвоздик в зеленой стеклянной вазе. Андрей любил яркие цветы красные, желтые, синие, белых, кроме ромашек, не любил. К вазе был привязан листок бумаги со стихами "Дарю тебе, красотка, вазу, за качество не обессудь, дарил уже четыре раза. Но к вазе книга в этом суть". И в этот день на рукописи появилась дата окончания книги 15 февраля 1983 года.

Нам еще долго предстояло гадать, будет ли книга когданибудь жить. А вазы, действительно, Андрей дарил по поводу и без повода, обычно с шутливыми виршами, и еще духи "Елена" он их покупал, кажется, только за имя, потому что вообщето я духов почти не употребляю.

Работа над рукописью продолжалась всю зиму. Я старалась не накапливать, возила по частям в Москву и пользовалась любой возможностью, чтобы какието куски переправить детям в США, а до них доходило не все. Чем ближе виделся конец, тем напряженней и беспокойней.

И тут у меня случился инфаркт. Я приехала в Москву с ним и с рукописью на мой взгляд, законченной. Но Андрей так не думал. Инфаркт, который я сама себе диагностировала в Горьком, подтвердился на ЭКГ в поликлинике академии. Они хотели меня сразу госпитализировать. Я отказывалась, если со мной не госпитализируют Андрея. Ссыльным по закону разрешают приехать к родственникам в случае их тяжелой болезни, так что просьба была законной, только Андрей вот был вне закона. Меня привезли домой на "скорой" в сопровождении медсестры, предварительно взяв расписку, что они за меня не отвечают. А потом я из уличных автоматов дома телефон давно был отключен продолжала переговоры с академией о госпитализации Андрея. И однажды от ее ныне покойного ученого секретаря г.Скрябина получила бесподобный ответ, что они не дадут мне шантажировать их моим инфарктом.



Вообщето, конечно, это был шантаж ведь я чутьчуть надеялась, что, если мне удастся госпитализировать Андрея в Москве, то потом его положение както улучшится. И повсюду таскала сумку с рукописью столько бумаги на себе я расположить уже не могла. И кипела от негодования на Академию и на них полицейскихворов, которые ходили за мной по пятам. Болело сердце, но инфаркт тогда меня не волновал. Адреналин, который поступал в кровь от злости, помогал сердцу. В ночь на 20е мне удалось "оторваться" (жаргон не только сыщиков, но и воров), и я передала рукопись. А утром 20го (видно, чтото чувствовали мои преследователи, но проморгали) у моей двери появился круглосуточный милицейский пост. Я вышла на улицу и провела прессконференцию с толпой собравшихся у парадного журналистов. Вернулась домой и легла в постель. 21 мая я узнала, что рукопись улетела в Америку.

Вечером пришел наш друг Юра Шиханович. Я лежала, а он хозяйничал. Потом читали друг другу стихи праздновали день рождения Андрея. И рождение книги. Господи, как счастлива я была тогда, хотя я была с инфарктом, а он в ссылке! По моему тогдашнему летосчислению этот день день рождения Андрея стал днем рождения книги. Но на самом деле и это неверно. 8го сентября 1983 года Андрей написал в новой тетради: "Начинаю вновь дневник с годовым перерывом после кражи... Этот год я был занят восстановлением „Воспоминаний"... Совсем не занимался наукой. Это очень плохо. Но я не робот... Я предполагаю, после того как макет посмотрит Люся и внесет исправления, переписать от руки в двух экземплярах... Если Рема получит этот материал, у него будет украденное год назад..." И через несколько дней: "Вчера не выполнил плана писания, хотя сидел допоздна и не ложился после обеда".

Лето и осень Андрей занимался монтажом книги (он говорил "макет"), не имея всей рукописи перед глазами. Он придумывал какието сложные обозначения для различных частей буквенные и фигурные: кружки, квадраты, ромбики и треугольники. Я с трудом в них разбиралась, иногда приходила в отчаяние, не представляла, как Ефрем, Таня, Алеша и Лиза в них разберутся, если страницы попадут в Америку. Но и это становилось все более проблематичным.

Я снова часто ездила в Москву. Нитроглицерин в одной руке, другой прижимаю сумку. Однажды на вокзале, сидя на чемодане (стоять не могла), я сказала: "Другой муж пожалел бы..." Сказала не в упрек, хотела пошутить, а у Андрея задрожали губы. Тогда я показала рукой на трех молодых, здоровенных наших сопровождающих из КГБ (они стояли в двух шагах) и громко, чтобы они слышали, прочла: "И все тошнит, и голова кружится, и мальчики кровавые в глазах..." Вроде как нас успокоить, и им сказать, что мальчики кровавые это они. А потом в поезде, всю ночь не сомкнув глаз, твердила себе: "Дура ты дура, и шутки твои дурацкие". Андрей ведь уже предчувствовал, что ему предстоит, письма иностранным коллегам писал с просьбой помочь, чтобы меня пустили в США для операции на сердце. И мы оба понимали, что "за так" меня не отпустят значит, голодовка. И разлука Бог знает на какой срок! ("Разлука, ты разлука, чужая сторона..." Чужая всегда там, где не вдвоем!) Так вот и было в жизни. И книга всетаки осуществленная, вопреки всему выжившая "всем чертям назло". И эти письма я передала их вместе с рукописью в конце февраля 1984 года. И страх за меня. И "Люсенька, надо", когда я в третий раз ехала в Москву, чтобы переправить на Запад статью "Опасность термоядерной войны". Дважды она по дороге пропадала. Жаль, не знают об этом прагматики и миротворцы из американских фондов. И по сей день живучи упреки, что я его не жалела не удержала от голодовок, а однажды ему: "Андрей, пожалей Люсю". И наш ответ на них тогда, и мой сегодня: это не ваше дело. Не ваше навсегда! Из дневника Андрея Сахарова. 1984 г., февраль. "Я хочу, чтобы в книжке был наш с Люсей семейный портрет глядя на него, думаешь о том времени, когда он будет экспонироваться. „Б.Биргер. Портрет неизвестных. Эпоха ранней атомноэлектрической цивилизации. Восточная Европа. Планета Земля"". А ответить на вопрос "когда закончена книга?", я так и не смогла.





Все три даты 15 февраля 1983 года, 21 мая 1983 года и февраль 1984го правильны. Но будет еще четвертая, о которой мы не знали.

Однажды, уже когда у меня был второй (а может, это был третий?) инфаркт, Андрей сказал, что он не сможет жить без меня и покончит жизнь самоубийством. В его тоне была какаято не свойственная ему истовость, как будто он заклинает судьбу или молится. Я испугалась. И просила его ничего не делать сгоряча. Взяла слово, что, если это случится, перетерпеть, переждать полгода. Он обещал.

Но вот счет веду я: уже прошло полгода, как Андрея нет. У меня никогда не было мысли о самоубийстве. Значит ли это, что я люблю его меньше, чем он меня? Что я слабей или сильней его? Мы ведь не знаем, сила или слабость самовольный уход из жизни. Я живу. Говорю по телефону. Открываю дверь на звонок. Ем. Смеюсь. До 45 часов утра сижу за компьютером. Пишу о том, что болит во мне, в стране, в мире. Радуюсь рождению внука. Мучаюсь бедами детей. Сплю, хотя со сном плохо. Разлюбила мыться и одеваться каждый раз надо себя заставлять. Но ведь и это жизнь. И все время ощущаю, что жизни во мне нет. Или она какаято другая моя теперешняя жизнь, в которой Новый год без Андрея. Потом мой день рождения в далеком заокеанском аэропорту без Андрея. Весна, его день рождения без него. Другая жизнь.

...Самолет летел над океаном. За иллюминатором было розовеющее рассветное небо. Подумалось, что я прожила три жизни. В первой тоже было розовое небо, детство, светлая любовь девочкиподростка, стихи, сиротство, танцы, война, смерть. Но эта первая жизнь вся была розовое небо. Вторая жизнь роды, женское счастье, радость профессионального труда. Ее главным содержанием были дети.

Третья жизнь Андрей! Как в старой сказке, сошлись две половинки души, полное слияние, единение, отдача во всем, от самого интимного до общемирового. Всегда хотелось самой себе сказать "так не бывает!" "Ты это я" формула этой жизни. Она стала высшим смыслом всей жизни. Всех первой, второй, третьей. И объединила их в одну.

Теперь я в четвертой жизни. Шесть месяцев. Сто восемьдесят дней. Десять месяцев триста дней. Скоро год...

Каждое утро возвращает к реальности, в которой Андрея нет, его несмятая подушка. Утром всего трудней заставить себя жить. Днем приходит обыденность. Звонки, люди, дела. Вечер и ночь до 34х теперь у меня самое светлое время суток его бумаги, статьи, книги. И "Воспоминания" мы семь лет ждали выхода книги в свет. Почему так долго? Это уже другой детектив, на другой сцене в США. Дети и Эд Клайн боялись, что выход книги может ухудшить наше положение, что мы станем жертвой какойнибудь очередной провокации КГБ или других советских властей. Вместо того, чтобы заключить с издательством договор с солидным авансом, который является реальным залогом быстрого издания книги, они заключили договор на основе секретности. В договоре нет фамилии автора, нет названия, но указано, что о рукописи в издательстве может знать только редактор и переводчик, что она должна секретно храниться, не выноситься из издательства, что ее публикация может быть остановлена на любом этапе, и еще много таких пунктов, которые тормозили работу. Затрудняла невозможность посоветоваться с автором, если перевод вызывал сомнения, особенно там, где речь шла о науке.

Но главной причиной, почему книга не вышла еще тогда, когда мы были в Горьком, был страх детей. Ругать их за это, когда мы вернулись? Они же волновались за нас. А у Андрея появилась возможность увидеть книгу целиком, разложить на столе. Он не мог отказаться от этого. Начал чтото править в русском тексте и в переводе. Окончательный перевод научных глав авторизованный, он работал над ним в НьюЙорке в феврале 1989 года. А предисловие к книге "Горький, Москва, далее везде" и эпилог к "Воспоминаниям" положил мне на стол утром 14 декабря 1989 года. Вот она четвертая дата. Я прочла эти страницы, когда Андрея не стало. Последние слова обращены ко мне: "Жизнь продолжается. Мы вместе". Это голос Андрея.

Pages:     | 1 |   ...   | 43 | 44 || 46 | 47 |   ...   | 146 |










© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.