WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!


Pages:     | 1 |   ...   | 44 | 45 || 47 | 48 |   ...   | 146 |

Жизнь продолжается. Мы вместе. Каждый раз, когда я беру книгу в руки, только прикасаюсь к ее обложке, меня пронизывает острая боль при мысли, что Андрей не увидел ее. Теперь я понимаю, какой это был невероятный труд. Столько раз писать книгу почти заново, годами балансировать между надеждой и неверием, что удастся закончить. И подвиг! Со всеми его человеческими терзаниями, отчаянием, усталостью, о которых я попыталась рассказать, и возвращением к работе. Еще один подвиг человека, который всегда и во всем был достоин своей судьбы.

МоскваБостон Июльдекабрь Литература Андрей Сахаров. Воспоминания. НьюЙорк, издво им.Чехова, 1990, 943 c.

Примечания 1. Написал в 1990 г. М. Левин.

Воспоминания о СахаровеЕ.Л.Фейнберг Для будущего историка Для чего пишутся воспоминания, собранные в этом томе? Субъективно, конечно, прежде всего, чтобы выразить свое восхищение удивительным явлением природы, каким был Андрей Дмитриевич, и на примерах из своего общения с ним показать, чем вызывалось это восхищение. Но есть и объективная, более важная цель. Пройдет время, появится мудрый и проницательный писатель, который сумеет лучше охватить, осмыслить и понять А.Д., чем мы, его современники, все еще находящиеся в плену сложного переплетения эмоций и столкновения мнений, все еще не освободившиеся от наследия прожитой тяжелой и отнюдь еще не преодоленной эпохи. Такому писателю нужны будут прежде всего факты из жизни самого Андрея Дмитриевича и окружавших его людей. Поэтому нужно спешить собрать все, что мы о нем помним, зафиксировать все еще не забытое и по возможности (это очень трудная задача, не выполнимая без срывов и заблуждений) не искаженное несовершенством памяти и предвзятостью автора воспоминаний. Мы уже с характерной для всех нас невнимательностью к событиям, кажущимся несущественными мелочами, которые, однако, нередко очень скоро становятся важными для истории, во многом опоздали. Мы лихорадочно перебираем случайно сохранившиеся небрежные записи, стараемся совместно восстановить даты. Мы слишком буквально понимали Пастернака: его две строчки "Не надо заводить архива, над рукописями трястись" воспринимались как непреложный закон скромности и порядочности, а обернулись большими утратами для истории культуры. Постараемся же припомнить все, что можем, закрепить все, в истинности чего мы твердо уверены, не обожествляя Андрея Дмитриевича, как бы мы его ни любили, как бы им ни восхищались, помня об огромной ответственности за написанное, о главной, самой важной цели наших "Воспоминаний". Нужно написать о его величии и о его иллюзиях, о его удивительных прозрениях и о его ошибках. Об "иллюзиях"? Об "ошибках"? Да кто я такой, чтобы судить о великом человеке? Но, вопервых, ошибки свойственны и великим, хотя они иногда обнаруживаются лишь потом. Великий Наполеон, "владыка полумира", пошел на Россию и потерял все и "полмира", и свободу. Вовторых, я всю жизнь провел в такой научной среде, в которой право судить равно принадлежит каждому, молодому аспиранту наравне со знаменитым ученым. Подлинная наука, без раздувшихся от важности "генералов", это, вероятно, самая демократическая (если не единственная подлинно демократическая) система в мире. Сам Сахаров был в высшей степени предан этой традиции, и красочное подтверждение этого будет приведено ниже очень скоро. Да и вообще, возможно ли приводить "свидетельские показания", "факты", полностью отделив их от своего отношения к ним, от своих взаимоотношений с Андреем Дмитриевичем, от оценки их последствий? Особенности "наблюдателя" неизбежно влияют на результат "наблюдения" (уже отбор фактов несет на себе эту печать). Другие расскажут о нем, может быть, совсем иначе, выявят свое, иное отношение к нему. Сами эти оценки тоже "факты", которые примет во внимание будущий историк[1].

Мое общение с Андреем Дмитриевичем четко делится на два периода: первый с его появления в Теоретическом отделе ФИАНа в январе 1945 г. до его отъезда на "объект" в 1950 г., второй после возвращения в Москву его семьи в 1962 г., когда он стал все чаще бывать в том же Отделе на еженедельных семинарах (и у меня дома) и наконец в 1969 г. вновь официально стал его сотрудником, вплоть до трагического конца.

Когда в старом, таком уютном здании ФИАНа на Миусской площади появился стройный, худощавый, черноволосый, красивый молодой человек, почти юноша, мы еще не знали, с кем имеем дело. Он приехал из Ульяновска, видимо, по вызову основателя и руководителя Отдела Игоря Евгеньевича Тамма (время было военное, и свободный въезд в Москву не был разрешен), а сам вызов, по правдоподобным слухам, был послан по просьбе отца Андрея Дмитриевича, Дмитрия Ивановича. Он был хорошо знаком с Игорем Евгеньевичем по давней совместной преподавательской работе во 2м МГУ (ныне Педагогический унивеpситет им. Ленина). По тем же слухам (я не удосужился в свое время это проверить у И.Е.), Дмитрий Иванович будто бы сказал ему: "Андрюша, конечно, не такой способный, как ваш аспирант N (он назвал товарища Андрея Дмитриевича по университету, к которому А.Д. был очень внимателен при его жизни; после окончания аспирантуры тот даже не был оставлен в ФИАНе, но впоследствии сделал существенные работы в другой области физики), но всетаки поговорите с ним".



В 1988 г. я спросил А.Д., почему он выбрал именно Тамма. Он мне ответил:

"Мне нравилось то из опубликованного им, что я прочитал, его стиль" (вероятно, это был прежде всего университетский курс "Основы теории электричества"). И добавил, что еще в период пребывания на ульяновском заводе он написал четыре небольших работы по теоретической физике ("которые дали мне уверенность в своих силах, что так важно для научной работы", сказал он в своей автобиографии) и послал их Игорю Евгеньевичу.

Рискую предположить, что И.Е. на них не отозвался он был не очень аккуратен в "мелочах", даже говорил, что если отвечать на все письма, то не останется сил и времени на главное дело[2].

Во всяком случае в тот день, когда А.Д. пришел в ФИАН и разговаривал с И.Е. в его кабинете, а я случайно проходил мимо по коридору, И.Е. в крайнем возбуждении выскочил из комнаты и выпалил, наткнувшись на меня:

"Вы знаете, А.Д. сам догадался, что в урановом котле (так называли тогда реактор. Е.Ф.) уран нужно размещать не равномерно, а блоками" (значит, эта работа А.Д., одна из четырех упомянутых, была для него новостью).

Возбуждение И.Е. было понятно: этот важный и тонкий принцип, только и делавший реальным сооружение уранграфитового реактора с природным ураном, был уже известен в Америке, Англии, Германии и у нас, но всюду был засекречен. А А.Д. "дошел" до него, сидя в Ульяновске, без всякого контакта с физиками, и прочитав, вероятно, только известную пионерскую статью Я.Б. Зельдовича и Ю.Б. Харитона о цепной реакции в системе уранзамедлитель (они этого принципа тогда еще не знали).

Очень скоро мы все стали понимать, что у нас появился очень одаренный человек. Его спокойная уверенность, основанная на непрерывной работе мысли, вежливость и мягкость, сочетавшиеся с твердостью в тех вопросах, которые он считал важными, ненавязчивое чувство собственного достоинства, неспособность нанести оскорбление никому, даже враждебному ему человеку, предельная искренность и честность проявились очень скоро. Я уверен, он никогда не говорил ничего, не согласующегося с тем, что он действительно думал и чувствовал в данный момент, не совершил ни одного поступка, который противоречил бы его словам, мыслям и совести. И в то же время был настойчив, точнее, невероятно упорен в преследовании избранной цели. Эти его черты известны теперь всем благодаря его общественнополитической деятельности последних десятилетий.

В самые последние годы телевидение показало седого, почти совершенно облысевшего, сутулого (и тем не менее, посвоему красивого) человека, твердого, бесстрашного и предельно активного.

В молодые годы он держался, конечно, не так, как на съездовской трибуне, но прекрасные черты его характера очень скоро и совершенно естественно вызвали чувство симпатии и у его сверстниковаспирантов, и у старшего поколения. "Старикам" было от 29 лет (В.Л. Гинзбург) до 37 (М.А. Марков), "патриарху" И.Е. Тамму 50. Но старшие к младшим даже дипломникам обращались по имениотчеству, в пределах же каждой возрастной группы употреблялись и сокращенные имена. Эта старомодность лишь отчасти сохранилась теперь, когда она многим кажется странной. Но ни возрастная разница, ни должностная иерархия не мешали тесному общению.

Демократический тон определялся, конечно, прежде всего личностью Игоря Евгеньевича.





Я был старше А.Д. на 9 лет (когда он поступил в аспирантуру, я был уже доктором и профессором). Но ни в научных дискуссиях, ни во взаимоотношениях не могло быть даже следов иерархичности. У меня, как и у него, была маленькая дочка, и встретившись в коридоре (мы работали врозь), мы начинали с удовольствием читать друг другу детские стихи. А когда в 1949 г. после перелома ноги и операции меня нужно было из клиники везти домой, а я еще плохо управлялся с костылями, моя жена Валентина Джозефовна Конен позвала на помощь А.Д. Это было вполне естественно, они были уже хорошо знакомы.

В пояснение этого я, забегая далеко вперед, расскажу один случай, относящийся к 1970 г., когда А.Д. вновь стал сотрудником Отдела. Он был уже академиком, трижды Героем и вообще в высшей степени почитаемым ученым, но в то же время уже "плохим", автором знаменитых "Размышлений". Он возвратился к чистой науке, опубликовал ряд прекрасных работ по гравитации, космологии и квантовой теории полей, но провалы в знании научной литературы по физике частиц и полей, образовавшиеся за 20 лет всепоглощающей работы по прикладной физике, еще сказывались.

В это время Игорь Евгеньевич уже лежал безнадежно больным, прикованным к "дыхательной машине", и семинаром теоретического отдела по упомянутой тематике вместо него ведал я. Однажды А.Д. сказал мне, что закончил очередную работу, посвященную дальнейшему развитию его идеи "нулевого лагранжиана" (или "индуцированной гравитации"), о чем я буду говорить ниже, и, как полагается, хочет обсудить ее до отправки в печать на семинаре. В предмете статьи я не был специалистом, но мне показалось, что все в порядке. Я попросил ознакомиться с ней также одного сотрудника из "старших", более близкого к ее тематике, и тот подтвердил мое впечатление.

Доклад был поставлен, объявление вывешено. Вскоре после начала доклада молодой стажер, И.А. Баталин, только что окончивший университет, но уже привыкший к нашим порядкам (он был до этого у нас дипломником), талантливый и страстный, начал задавать вопросы. А.Д. отвечал. Вопросы учащались и становились все более агрессивными, переходили в спор. Баталин стал говорить: в такомто пункте надо вести вычисления подругому, тото давно известно и т.д. Я как председательствующий пытался его остановить (сидя позади него, даже хватал за руку), чтобы позволить А.Д. закончить, но ясно было, что его вопросы и замечания дельны и компетентны, а его пыл погасить невозможно (нужно заметить, что весь спор касался использованного в работе "технического метода", но не основной важной идеи, высказанной А.Д. кратко в 1966 г. и получившей потом дальнейшие развитие в его большой работе 1975 г.). Наконец Баталин после долгих споров возмущенно заявил, что один из главных моментов изложенного указанный "технический метод" не нов, уже чуть ли не 20 лет назад все это сделал Швингер (известный американский теоретик и нобелевский лауреат). Это поняли уже и другие присутствующие. А.Д. смутился, коекак договорил, и семинар окончился. Все разошлись. А.Д. сидел грустный в опустевшем зале, облокотившись на ручку кресла, щека на ладони. Я подошел к нему и сказал: "Ну, Андрей Дмитриевич, если Вы сделали, не зная этого, то же, что сделал Швингер, пока Вы были поглощены бомбой, то можно только гордиться". И действительно, А.Д. по ходу работы фактически изобрел важнейший метод собственного времени (и регуляризацию по этой переменной; я не буду разъяснять, что это значит), имеющий обширное применение в теории квантованных полей. Он восходит еще к довоенной работе Фока. Когда я раньше просматривал рукопись доклада, я не понял, что А.Д. все это придумал сам и считает новым. В ответ на мои утешительные слова А.Д. только, характерным своим движением, махнул одной кистью руки и ничего не сказал. Через день я был у Игоря Евгеньевича и узнал, что к нему приходил А.Д. и, рассказав о своей неудаче, резюмировал:

"Во всей этой истории хорошо только то, что с мы Баталиным, может быть, сделаем вместе работу".

Здесь характерно для атмосферы Отдела все: и честность научного спора, и соблюдение равноправия молодого стажера с прославленным академиком, и то, что этот эпизод никак не отразился на их отношениях и взаимном уважении.

Pages:     | 1 |   ...   | 44 | 45 || 47 | 48 |   ...   | 146 |










© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.