WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!


Pages:     | 1 |   ...   | 47 | 48 || 50 | 51 |   ...   | 146 |

Вообще после публикации "Размышлений" к А.Д. потянулись многие из тех, кто был оппозиционно настроен, не хотел мириться с унижением, бесправием и угнетением, исходившими от невежественных и циничных властителей, кто был готов к участию в героическом правозащитном движении или уже участвовал в нем, "переступил черту". Неизбежно деятельность Сахарова как "социального философа" (за "Размышлением" последовали новые публикации за рубежом, продолжавшие ту же линию) стала дополняться его деятельностью в качестве фактического лидера правозащитного движения. Я помню, как это начало оформляться.

Однажды, в ноябре 1970 г., мы выходили с ним из здания президиума Академии наук, где вместе участвовали в одном совещании. Когда мы шли по двору, обходя огромную клумбу, А.Д. сказал мне, что он с двумя единомышленниками создал группу (это было ровно за неделю до нашего разговора) по проблеме защиты гражданских прав, имеющую целью давать консультации по этому вопросу и разрабатывать его на основе Декларации ООН по правам человека.

Стало ясно, что и А.Д. включается в движение, впоследствии получившее название диссидентского (сам А.Д. не любил это слово, предпочитал говорить "правозащитное"). У нас произошел следующий разговор (он принадлежит к числу тех, которые глубоко врезались в память; о таких случаях я только и говорю здесь):

Я: "А.Д., скажите, когда, повашему, у нас было самое лучшее, самое свободное, демократическое время за прошедшие 50 с лишним лет?" А.Д.:

"Можно точно сказать: от XX съезда до венгерских событий" (февраль октябрь 1956 г.). Я: "Правильно, я тоже так думаю. Что, оно наступило в результате протестов снизу, оппозиционного движения?" А.Д.: "Конечно, нет". Я: "Андрей Дмитриевич, в России всегда хорошие социальные преобразования осуществлялись сверху: реформы Александра II, НЭП, хрущевская оттепель. Неужели вы думаете, что при существующем безжалостном аппарате подавления можно чегонибудь добиться?" А.Д. ответил нечто неопределенное, чего я не запомнил, но знаю только, что он убежденно сказал: "Все равно, это нужно делать".

Прошло время, и можно судить, что узко прагматически я был прав: власти сумели за десятьпятнадцать лет подавить, разметать это движение, порой применяя исключительную жестокость и полностью пренебрегая возмущением и протестами, которые их действия вызвали во всей неподвластной им части цивилизованного мира. Достигнутые положительные результаты, такие, как создание "Хроники текущих событий", документация заключения в психушки здоровых людей ит.п. были, конечно, очень важны, но сравнительно с принесенными жертвами невелики[9].

Но я был глубоко неправ, считая всю эту деятельность безнадежной. Конечно, он и сам тяжело пострадал, но у движения смелых непокорившихся людей появился лидер, оказавшийся олицетворением высокой духовности, чистоты, мужества и любви к людям. Я не мог тогда представить себе, до какого масштаба может разрастись влияние этого облагораживающего начала. Както В.Л.Гинзбург обратил мое внимание на появившуюся книжку под названием, кажется, "Лев Толстой и царское правительство". В ней было показано, что Толстой стал "вторым правительством" в России духовным и моральным.

Конечно, совсем иным, чем А.Д., можно сказать, с иной идеологией, но их роль в стране и в обществе была во многом очень сходна. Оказалось, что у нас есть личность смелая и неподкупная, нравственность и деятельность которой подымают духовный уровень народа, помогают людям выпрямиться, некоторым ненасильственно бороться. Это с особой ясностью проявилось в дни его похорон, когда сама его смерть сделала массы людей лучше, чище. У него уже в 70е годы искали помощи, заступничества, вразумления множество людей. Люди говорили: я вижу, но не смею сказать, а Сахаров посмел.

Однажды мы с женой были у Андрея Дмитриевича и Елены Георгиевны дома.

Когда мы уходили, А.Д. вышел с нами на лестничную площадку. На пролет ниже в нерешительности стояла, видимо, давно уже, девушка с бледным, испуганным лицом, похоже, что приезжая, не москвичка. Она робко спросила: "Вы Сахаров?" "Да". "Можно к вам?" А.Д. ответил дружелюбно: "Проходите, пожалуйста". Сколько таких горестных лиц, освещавшихся надеждой, он перевидел! В те годы вера в него проявлялась и в смешной форме, например в анекдотической фразе, якобы услышанной в винном магазине: "Брежнев опять хотел повысить цену на водку Сахаров не позволил".



Конечно, нельзя отделять его от его героических, хотя и менее прославившихся единомышленников, с которыми он слился и был неутомим в борьбе за облегчение участи преследуемых. Както я сказал ему: "Помоему, вы ведете беспроигрышную игру: если ваши идеи будут приняты, это будет победа; если вас посадят, вы будете довольны, что страдаете, как ваши единомышленники". Он рассмеялся и согласился.

Но вся суть в том, что здесь не было никакого расчета, игры. Он защищал других чисто почеловечески. Однажды он вступился за совершенно неизвестных ему трех армян, обвиненных в организации взрыва в московском метро и приговоренных к расстрелу (в печати было опубликовано лишь очень краткое, маловразумительное сообщение). Разумеется, это заступничество было использовано в процессе травли, которой Сахаров тогда подвергался.

Когда мы встретились в ФИАНе, я упрекнул его за то, что он ввязывается в темное дело. Он ответил: "А что я мог сделать? Приходят три девушки, плачут, стоя на коленях, пытаются поймать руку, чтобы поцеловать. Я отправил Брежневу телеграмму, прося отложить приведение приговора в исполнение и тщательно разобраться. Это то, что он сам несколько дней назад сделал". Действительно, только что был свергнут и приговорен к смерти угодный нашему правительству президент Пакистана Бхутто. Брежнев послал новым правителям точно такую телеграмму, как послал ему А.Д. насчет террористов. Елена Георгиевна, прочитав это место, заметила, что не помнит эпизода с тремя девушками, но главное, что поступку А.Д. предшествовала длительная борьба за беспристрастное и справедливое рассмотрение всего дела. Так что А.Д. действовал не просто импульсивно.

Бывая за границей, в разговоре с друзьями, спрашивавшими меня об А.Д., я говорил им: "Он не Христос и не Альберт Швейцер, он сам по себе, но он сделан из того же материала".

Но вернемся к его жизни после увольнения с работы на объекте.

Возвращение в ФИАН Начало 1969 г. ознаменовалось для А.Д. личной трагедией: от поздно диагностированного рака в марте скончалась его жена, Клавдия Алексеевна, мать его троих детей. Он испытал глубокое потрясение. А.Д. сам пишет в "Воспоминаниях", что он тогда жил и действовал както механически. Сидел дома. В "Воспоминаниях" А.Д. пишет, что Славский (министр, ведавший "объектом") направил его в ФИАН. Это неправильно. Ему изменила память. Он смешал два события, которые мне доподлинно известны, поскольку все связанные с этим административные дела проходили через меня: с 1966 по 1971 гг. я был заместителем И.Е.Тамма, как заведующего Теоротделом. На самом деле все происходило так.

Году, я думаю, в 1966 или 1967, когда И.Е. был еще здоров, а А.Д. еще не стал "плохим", А.Д., посещавший довольно регулярно наш семинар, после одного из заседаний (когда мы вместе с ним, с Таммом и Гинзбургом зашли, как обычно, посидеть, поговорить в комнате Игоря Евгеньевича) сказал мне, что получил разрешение на совместительство, на полставки в ФИАНе (очевидно, от Славского, никто другой не мог бы дать такое разрешение). Я обрадовался. "Так в чем же дело? Давайте, подписывайте заявление". Быстро написал текст и дал ему бумагу и ручку. И сейчас вижу, как он стоит посреди комнаты, в правой руке, немного отставив, держит и читает бумагу, в левой ручку (он ведь часто писал левой рукой). Немного подумав, он вдруг сказал: "А, собственно, для чего мне это нужно? Нет, не стоит, я буду чувствовать себя свободнее, пусть останется попрежнему", и вернул мне бумагу и ручку. Как я ни уговаривал его (очень хотелось закрепить его у нас) ничто не помогало. "Нет, нет". Если бы он тогда не отказался, впоследствии не возникло дополнительных осложнений.

Теперь, в 1969 г., когда он, грустный, сидел дома, нужно было чтото делать. Посоветовавшись с В.Л. и другими друзьями, я поехал к Тамму, уже лежавшему дома, прикованному к дыхательной машине, и получил его горячее одобрение. После этого отправился к А.Д. домой. Застал его очень печальным. Я сказал ему: "Андрей Дмитриевич, не знаю, что вы теперь собираетесь делать, но так продолжаться не может. Если вы захотите вернуться в Теоротдел, мы все будем очень рады". Он, если не ошибаюсь, тут же согласился и написал заявление. Я отвез это заявление тогдашнему директору ФИАНа Д.В.Скобельцыну.





Но все оказалось не так просто. Дирекция (скорее, думаю, упирался партком) не решалась зачислить опального А.Д. старшим научным сотрудником. Ей очень хотелось получить указание сверху, например от президента Академии, которым тогда был М.В.Келдыш, или от Отдела науки ЦК. А те, насколько я мог понять, не давали указания, говорили решайте сами. Я опять ходил к Д.В.Скобельцыну вопрос ни с места. Тогда я придумал "ход" написал проект письма от Тамма к Келдышу. Особенно мне самому нравилась фраза: "Я был бы гораздо спокойнее за работу Отдела, зная, что более молодые сотрудники имеют возможность выслушать мнение такого замечательного физика". Поехал к И.Е., тот немедленно (это было 26 апреля 1969 г.) подписал письмо, и оно было отправлено. Разумеется, Келдыш не мог пpосто отказать такому уважаемому человеку, как Тамм, смертельно больному (он умер меньше, чем через два года). И все же, видимо, Келдышу потpебовалась санкция высших инстанций. Лишь чеpез два месяца после письма И.Е., июня, А.Д. был зачислен.

В памяти А.Д. два эпизода разрешение на совместительство, которое дал Славский еще до 1968 г., и зачисление в ФИАН в 1969 г. слились в один[10].

С тех пор до конца жизни А.Д. был деятельным членом Отдела. Он неукоснительно (за вычетом периода горьковской ссылки) посещал еженедельные семинары по своей тематике официальный вторничный, и неформальный пятничный (потом он превратился в отдельный семинар Е.С.Фрадкина). Я председательствовал на обоих, и если А.Д. почемулибо не мог придти, то он звонил мне и объяснял причину. Он начинал словами: "Это говорит Андрей" (кстати скажу, что вплоть до последних лет на получаемых мною поздpавительных откpытках обычно стояла подпись "Андpей" или "Андрей Сахаров", потом "Люся, Андрей"). Это было явным намеком на то, что пора начать обходиться без отчества. Но я не мог преодолеть установившийся еще в 40е годы обычай, а потом к этому присоединилось мое все возрастающее восхищение Андреем Дмитриевичем, не допускавшее панибратства с моей стороны. Так до конца и осталось "Андрей Дмитриевич".

Столь же аккуратно А.Д. посещал (обычно каждый месяц) заседания ученого совета Отдела (и более редкие заседания ученого совета Института), участвовал в обсуждении даже мелких внутриотдельских дел. Лишь бурная политическая деятельность после Горького стала все больше препятствовать этому. Но и тогда он предупреждал о невозможности для него приехать. Когда он стал членом президиума АН, заседания которого происходили в то время во вторник с утра, он иногда приезжал после них на семинар, даже не пообедав.

Иногда он задремывал на семинаре (мы обычно сидели рядом, но я его не будил). Это означало, что ночью он работал (научная, литературнопублицистическая и практическая правозащитная деятельность разрывали его на части). Но минут через десять, встрепенувшись, проводил характерным движением ладонью по лицу сверху вниз и вновь включался в работу.

Но вернемся к 1969 г. Он жил тогда с младшей дочерью Любой (ей было уже лет) и сыном Димой (двенадцатилетним). Как всегда, был очень непритязательным в бытовых вопросах. Однажды я его спросил: "Андрей Дмитриевич, как же вы живете, вот сейчас и Люба уехала отдыхать кто о вас заботится?" "А, ничего, ответил он, очень хорошо. Мы с Димой обходим все окрестные кафе, каждый день обедаем в новом. И у нас правило:

каждая еда какоенибудь одно блюдо, но в большом количестве. Иногда приходит и готовит завтраки двоюродная сестра, но это часто оказывается излишним".

21 мая 1971 г. А.Д. исполнилось 50 лет. Этот день совпал с пятничным семинаром. Пришли все сотрудники Отдела и некоторые другие ФИАНовцы. Я произнес приветственную речь, в которой, в частности, сказал: "Мы, сотрудники Теоротдела, рады и, я не могу найти другого слова, горды тем, что Андрей Дмитриевич избрал наш Отдел и в молодости, и через 20 лет, когда он вернулся к своей любимой области физики".

Pages:     | 1 |   ...   | 47 | 48 || 50 | 51 |   ...   | 146 |










© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.