WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!


Pages:     | 1 |   ...   | 50 | 51 || 53 | 54 |   ...   | 146 |

С разрешением на первую поездку дело все время тянулось. Оно было внезапно получено, несомненно, потому, что через два дня ожидался приезд в Москву Президента НьюЙоркской Академии наук Дж.Лейбовица, и ему нужно было сказать, что Сахарову "не так плохо". Директор ФИАНа Н.Г.Басов, улыбаясь, сказал мне: "Вам нужно сегодня же ехать к А.Д.". Но я не мог был как раз назначен мой доклад на заседании президиума Академии наук. "Ну, тогда должен ехать В.Л.Гинзбург". И Виталий Лазаревич поехал (см. его статью).

Так вопрос был решен. Встреча В.Л. с А.Д. была очень радостной для обоих.

Поездки в Горький Я не буду подробно описывать поездки в Горький. Об этом много пишут другие. Расскажу лишь о некоторых эпизодах, помоему, представляющих интерес.

Когда я в июне 1980 г. приехал впервые к А.Д., я думал, что он угнетен, и чтобы приободрить его, процитировал двустишие, если не ошибаюсь, Кайсына Кулиева: "Терпение оружие героя,/Коль выбито из рук оружие другое". А.Д.

возмутился: "Какое терпение?! Борьба продолжается!". Это отнюдь не был только тот "социальный философ", каким он был в 1968 г., когда впервые выступил на общественнополитической арене. Тогда же он прочитал мне свое известное теперь в разных вариантах ироническое четверостишие: "На лике каменном державы,/ В сиянии всесветной славы/ Вперед идущей без запинки,/ Есть незаметные Щербинки" (так называется район Горького, в котором его поселили). Он был спокоен и бодр, физически еще вполне не плох. Голодовки были еще впереди. Я приехал вместе с нашим сотрудником более молодого поколения, О.К.Калашниковым. Вообще, мы, не обсудив этого специально, решили ездить по двое. Я думаю, здесь было ставшее уже автоматическим понимание того, что "органы" не допустят поездки в одиночку. Ведь по расчетливой психологии "наблюдающих" всегда должен присутствовать третий, способный донести, если в общении с Сахаровым будет допущено чтолибо "неподобающее". То, что у сотрудников Отдела может быть иная психологическая установка, вероятно, казалось невозможным. Но можно было и не беспокоиться. Ничего противозаконного не происходило.

Однако во время одной из поездок случилось "чрезвычайное происшествие".

В.Я.Файнберг по приезде в Москву подвергся разносу за неправильное поведение (он об этом рассказывает в своих воспоминаниях в этом томе).

Дело в том, что прекрасно понимая, как тщательно прослушивается все происходящее в горьковской квартире, мы все же вели и чувствовали себя свободно. То немногое, что мы хотели сказать интимно, писали на бумаге, прикрывая ее рукой от возможного объектива скрытой камеры (мы не утруждали себя поисками ее; возможно, ее и не было). Но однажды, как я догадываюсь, В.Я. чрезмерно распустился, обсуждал политику и т.п. Это было бы еще ничего. Но А.Д. решил продемонстрировать ему, как работает установленная для него "персональная" глушилка, забивавшая нежелательные радиоголоса (в радиусе 6090 метров от его квартиры). Он включил транзисторный приемник, и все услышалии первую фразу русской передачи Бибиси. После этого из приемника понеслось могучее "жжж..." глушилка заработала. Раздался взрыв хохота (весь эпизод, кстати говоря, показывал, что прослушивание велось не только путем записи на ленту с последующим анализом, а кроме того осуществлялось непрерывно, как говорят, "в реальном времени"). Я думаю, что такое поведение В.Я. (а может быть, и другие подобные эпизоды) очень обидели "охрану", выполнявшую то, что ей было приказано. Это была ее служба, насмешки над которой воспринимались, конечно, с обидой. В результате в Москву пошел какойто очень порочащий В.Я. рапорт. Сложилось неприятное положение, судьба поездок была поставлена под угрозу. Тогда я вызвался поехать, чтобы исправить положение. Приехав (вместе с О.К.Калашниковым), после первых радостных приветствий, я сказал примерно следующее: "Андрей Дмитриевич, мне нужно сказать вам нечто серьезное, деловое. Мы должны учесть, что наши приезды имеют вполне определенную цель взаимные научные консультации. Для нас они очень нужны и приятны, я надеюсь, для вас тоже. Но они могут продолжаться, только если именно эта их цель будет осуществляться, а не чтолибо постороннее. Согласны ли вы с этим?" Андрей Дмитриевич во время этого нравоучения сидел в кресле, я напротив него на стуле. Я говорил четко и достаточно громко для того, чтобы все было правильно записано. А.Д. все, конечно, понял и сидел, тихо улыбаясь. Я не мог себе позволить улыбнуться, это отразилось бы в моем голосе. Но он достаточно хорошо знал меня, и, конечно, ответил чтото одобрительное. Вопрос был исчерпан. (В.Я.Файнберг после этого ездил еще не раз. Однако, КГБ сообщил об этом эпизоде в Московский горком партии и Академию наук, в результате чего В. Я. Файнберга до 1988 г. не пускали за границу.) Возможно, что я после "нpавоучения" (или до?) написал ему на бумажке, что возникли неприятности после поездки В.Я.Файнберга, но я не помню точно, было ли это.



Не могу забыть также мой последний приезд вместе с Е.С.Фрадкиным в декабре 1985 г. Это было после третьей голодовки, когда Елена Георгиевна уже уехала в США, где ей должны были сделать операцию на сердце. Андрей Дмитриевич открыл нам входную дверь и, проговорив: "У меня грипп, поцелуи отменяются, наденьте марлевые маски они приготовлены для вас в столовой", лег в постель в спальне. Он был очень худ ("Восстановил восемь кг половину потерянного веса", сказал он; напольные весы стояли около кровати) и плохо выглядел. Я пощупал потом у него пульс, было много экстрасистол (если правильно помню, десять и более в минуту). Грипп был не сильный, но он не разрешал нам часто подходить к нему. Позавтракав на кухне и разложив привезенные продукты, мы вернулись в спальню, и Е.С.

начал рассказывать свою последнюю очень важную работу по теории струн сложнейшему и самому "модному" разделу теории частиц и полей. Доски на стене не было, подходить к А.Д., чтобы показать какуюнибудь формулу, разрешалось в редчайших случаях. Е.С. расхаживал вдоль комнаты туда и назад, а А.Д. воспринимал все "с голоса", вставляя вопросы и замечания, обсуждая отдельные пункты. Я был поражен силой его ума. Эти проблемы очень интересовали его в то время, и он слушал и слушал. Это длилось четыре часа! Наконец А.Д. сказал: "Хватит, давайте обедать, а потом отдохнем.

Подогрейте мне творог. Тефлоновая сковородка висит на стене в кухне, творог в холодильнике". (Как известно, А.Д. любил все есть только в подогpетом виде.) Отдохнув (пока А.Д. и я спали, Е.С. сходил в недалеко расположенный Институт химии и, как полагалось, отметил наши командировки), снова вернулись к науке. Я стал рассказывать по своей тематике, но очень скоро увидел, что А.Д. это не интересует. Он был увлечен струнами, и снова почти на три часа! началась лекциябеседа Ефима Самойловича. И опять без написания формул. Потом пришло время уезжать. Перед самым отъездом был еще один важный эпизод, о котором я расскажу в другом месте. Когда мы возвращались, Е.С. сказал, что он тоже поражен пониманием сложнейшей науки, которое проявил А.Д. Незадолго перед тем Е.С. был за границей на конференции и рассказывал то же самое специалистам в этой области. Они понимали все гораздо хуже.

Голодовки Теперь я перехожу к очень непростой, тяжелой теме к голодовкам Андрея Дмитриевича. Как известно, в Горьком их было три: в 1981, 1984 и 1985 гг.

В конце 1981 г. по Москве разнеслась весть, вызвавшая ужас и недоумение у множества людей: Сахаров объявил смертельную голодовку. Потом узнали, что голодает он вместе со своей женой. Что он требует? Освобождения из ссылки? Заступается за коголибо из диссидентов? Нет, требует разрешения на выезд в США невесты сына Елены Георгиевны, Лизы Алексеевой. Кто это такая? Ведь разрешение на выезд вообще очень мало кому дают, и изза этого легендарный Сахаров готов умереть? Реакция была различной. Многие просто ничего не понимали. Ято знал эту милую и умную девушку, действительно очень близкую Е.Г. и А.Д. Коекто полагал, что он хочет уберечь ее от преследований за близость к семье, как ранее уберег детей, зятя и внука Елены Георгиевны, добившись их отъезда в США. Но для многих представлялось (хотя и это казалось неубедительным), что вообще не в Лизе дело. Важно было одно:

Сахаров протестует, бросая вызов властям, и может умереть. Многие считали, что он не имеет права так рисковать своей, столь дорогой для народа жизнью. Однако были люди, и у нас, и за границей, считавшие, что это прекрасно: великий гражданин готов отдать жизнь за счастье ничем не выдающейся девушки. Но поверх всего все же было одно: Сахаров может умереть. Это было ужасно.





В один из тех дней мне сообщили, что Лиза накануне пыталась попасть к президенту Академии А.П.Александрову, но ей целый день отказывали в пропуске. Я ухватился за этот повод для какихто действий, решил сам пойти к нему и уговорить его принять Лизу. Это была нелепая идея, но ничего не делать было невыносимо. Анатолий Петрович меня знал и еще недавно продемонстрировал хорошее ко мне отношение, его помощницуреферента я тоже хорошо знал, и я пошел, в общем, наобум. Я, конечно, ничего положительного не добился, но узнал нечто ценное, почему об этом визите и пишу.

Когда я утром пришел в приемную президента, его помощница, Наталья Леонидовна Тимофеева, сказала, что у него сейчас идет "оперативка" совещание с вицепрезидентами и главным ученым секретарем Академии Г.К.Скрябиным, нужно подождать окончания. Я стал ждать, разговаривая с Н.Л. о Сахарове, которого она помнила еще со времен его молодости. В это время в приемную буквально влетел еще довольно молодой, энергичный академик N и уже на ходу начал громко говорить, почти кричать: "Товарищи, вы понимаете, что происходит? Вы представляете себе, что будет, если Сахаров умрет? Все наши международные научные программы, все связи полетят к черту, с нами никто не захочет иметь дела!" Узнав, что у президента идет совещание, он убежал кудато и, появившись минут через десять, сообщил:

"Они обсуждают именно этот вопрос. Представитель КГБ заявил, что ни в коем случае нельзя отступать, положение под контролем и опасаться нечего.

Говорит: если уступить, "они нам совсем сядут на голову". И попрежнему возбужденный, опять убежал. Вскоре он снова появился и сообщил:

"Вицепрезиденты уговаривают Анатолия Петровича поехать прямо к Брежневу, а он упирается". Действительно, для А.П. обратиться к Брежневу через голову КГБ означало вступить в прямой конфликт с этой грозной и мощной организацией. Легко понять Александрова решиться на такой шаг было непросто.

В этот момент ко мне подошел один видный физиктеоретик и стал рассказывать о своей идее, касавшейся трансформации Вселенной в течение первых нескольких минут после начала расширения. Я и вообщето не специалист в этих вопросах, а тут, как и все последние дни и ночи, я был внутри весь напряжен, в голове металось чтото беспорядочное и гнетущее. Я ничего не воспринимал и только механически выдавливал из себя: "А!.. Да!..

Интересно..." "Вот, сказал этот теоретик, через две недели поеду на Пагуошское совещание за границу, а через два месяца в Англию обсудить все это с такимто" (он назвал очень крупного ученого). Здесь N не выдержал и вмешался: "Может быть вы можете предсказать, что будет со Вселенной через три минуты после начала расширения, но вы ничего не понимаете в том, что будет через две недели. Если Сахаров умрет, можете сдавать свои загранпаспорта, никуда вы не поедете". Тот замолчал и ушел, смущенный.

Наконец Наталья Леонидовна сказала, что я могу заходить. Анатолий Петрович сидел за своим столом, раздраженный, хмурый, даже злой. Я стал ему говорить, что понимаю трудность его положения, не могу посоветовать ничего решительного, но прошу принять Лизу может быть, это поможет найти выход, какойнибудь компромисс. В общем, как я не имел четкого плана раньше, так и здесь говорил, сам не уверенный, что это к чемунибудь приведет. Просто хотел помочь Лизе. Настаивать на обращении к Брежневу после того, как я узнал, что его толкают на это вицепрезиденты, казалось бессмысленным. Но была одна "задняя идея": личный контакт с человеком всегда производит благоприятное действие, большее, чем любые разговоры о нем[15].

Александров раздраженно стал говорить, что ничего не может сделать, все это не в его ведении. "Вот, видите все это телеграммы протеста изза границы", указал он на свой стол (который сплошь, без остатка был покрыт тесно и аккуратно уложенными пачками телеграмм) и неудачно добавил: "В Академии только в Москве 7000 сотрудников, и у всех какието семейные дела, я не могу в них влезать". Я возpазил: "Я понимаю, от них у вас и так много забот, но сколько сахаровых приходится на столетие?" "Не могу я ничего сделать", повторил он. Я ушел, сказав снова: "Подумайте, может быть, приняв Лизу, чтолибо и придумаете". В общем, как я уже говорил, визит был нелепый, но то, что я увидел и услышал, особенно о позиции КГБ, вероятно, стоило рассказать.

Pages:     | 1 |   ...   | 50 | 51 || 53 | 54 |   ...   | 146 |










© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.