WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!


Pages:     | 1 |   ...   | 9 | 10 || 12 | 13 |   ...   | 21 |

Каков, однако, способ и какова степень наказания, которые общественная справедливость делает для себя принципом и мерилом? Единственный принцип – это принцип равенства (в положении стрелки на весах справедливости), согласно которому суд склоняется в пользу одной стороны не более, чем в пользу другой. Итак, то зло, которое ты причиняешь комунибудь другому в народе, не заслужившему его, ты причиня­ешь и самому себе. Оскорбляешь ты другого – значит ты оскорбляешь себя; крадешь у него – значит обкра­дываешь самого себя; бьешь его – значит сам себя бьешь; «убиваешь его» – значит убиваешь самого себя. Лишь право возмездия (ius talionis), если только пони­мать его как осуществляющееся в рамках правосудия (а не в твоем частном суждении), может точно опре­делить качество и меру наказания; все прочие права неопределенны и не могут изза вмешательства других соображений заключать в себе соответствие с при­говором чистой и строгой справедливости. – Правда, может показаться, что разница в положении не допу­скает принципа возмездия: око за око; но хотя его нельзя придерживаться буквально, все же он всегда остается действительным по воздействию соответст­венно характеру восприятия более знатных лиц. – Так, например, денежный штраф за оскорбление словом не соразмерен с обидой, ибо тот, у кого много денег, может хоть раз доставить себе такое удовольствие;

ущемление же честолюбия одного может быть эквива­лентно оскорблению высокомерия другого, если по­следний в соответствии с судебным приговором и правом будет вынужден не только публично просить извинения, но и целовать руку тому, кого он оскорбил, хотя тот и занимает низшее по сравнению с ним по­ложение. Точно так же когда знатный насильник за побои, нанесенные им стоящему ниже его по положению, но невинному гражданину, присуждается кроме извинения еще и к одиночному и тягостному заключению, в данном случае кроме неудобств больно задевается и тщеславие виновника и таким образом унижением равное воздается за равное. – Что, однако, значит:

«Если ты крадешь у него, ты обкрадываешь самого себя?» Тот, кто чтото украл, делает ненадежной соб­ственность всех остальных; следовательно, он отнимает у себя (согласно праву возмездия) надежность всякой возможной собственности; он ничего не приобрел и ничего не может приобрести, но жить хочет, а это теперь возможно, только если его будут кормить другие. Но так как государство не будет этого делать даром, то он должен предоставить в его распоряжение свои силы для работ, какие оно найдет нужным (на­пример, для каторжных или исправительных работ), и таким образом он на некоторое время или же по усмотрению [власти] пожизненно попадает в положение раба. – Если же он убил, то он должен умереть. Здесь нет никакого суррогата для удовлетворения справед­ливости. Жизнь, как бы тягостна она ни была, неод­нородна со смертью; стало быть, нет и иного равенства между преступлением и возмездием, как равенство, достигаемое смертной казнью преступника, приводимой в исполнение по приговору суда, но свободной от всяких жестокостей, которые человечество в лице пострадав­шего могло бы превратить в устрашение. Даже если бы гражданское общество распустило себя по общему согласию всех его членов (например, если бы какойнибудь населяющий остров народ решил бы разойтись по всему свету), все равно последний находящийся в тюрьме убийца должен был бы быть до этого казнен, чтобы каждый получил то, чего заслуживают его дей­ствия, и чтобы вина за кровавое злодеяние не пристала к народу, который не настоял на таком наказании; ведь на народ в этом случае можно было бы смотреть как на соучастника этого публичного нарушения спра­ведливости.

Указанное равенство наказания, возможное лишь через смертный приговор, выносимый судьей по стро­гому праву возмездия, проявляется в том, что лишь посредством него смертный приговор выносится всем соразмерно с внутренней злостностью преступника (даже когда это касается не убийства, а какогонибудь другого государственного преступления, наказуемого лишь смертью). – Допустим, что, подобно тому как это было в последнем шотландском мятеже, где одни участники (как Бальмерино и другие) полагали, что лишь исполняли свой долг перед династией Стюартов, другие же, наоборот, преследовали свои частные цели, высший суд принял бы такое решение: каждый должен иметь свободу выбора между смертью и каторгой; в этом случае я сказал бы: честный человек выберет смерть, мошенник – каторгу, —таково свойство чело­веческой души. Ибо первый знает нечто такое, что он ценит выше самой жизни, а именно честь; другой считает, что покрытая позором жизнь все же лучше, чем небытие (ammam praeferre pudori. Ювенал). Первый из них, бесспорно, заслуживает меньшего наказания, чем второй, и, таким образом, наказание их совершенно соразмерно, если все одинаково осуждены к смерти; тот мягок по своему способу восприятия, этот черств; напротив, если бы все были осуждены на каторгу, первый был бы наказан слишком сурово, второй же, если принять во внимание его низость,— слишком мягко; таким образом, и в этом случае, когда выно­сится приговор определенному числу замешанных в заговоре преступников, лучший уравнитель перед об­щественной справедливостью – смерть. Кроме того, не было случая, чтобы приговоренный к смерти за убийство жаловался, что мера наказания для него слишком высока и, значит, несправедлива; если бы он высказался таким образом, каждый рассмеялся бы ему в лицо. – В противном случае следовало бы допустить, что, хотя согласно закону с преступником не поступают несправедливо, законодательная власть в государстве все же не правомочна назначать ему такого рода нака­зание и если она это делает, то вступает в противоречие с самой собой.



Итак, сколько есть преступников, совершивших убийство, или приказавших его совершить, или содей­ствовавших ему, столько же должно умереть; этого требует справедливость как идея судебной власти согласно всеобщим, a priori обоснованным законам. – Если, однако, число соучастников (correi) такого рода действия столь велико, что государство, стараясь не иметь подобных преступников, скоро могло бы дойти до того, что в нем не останется никаких подданных, но в то же время оно не хочет ликвидировать себя, т. е. перейти в еще худшее, естественное состояние, не знающее никакой внешней справедливости (и особенно если оно не хочет устройством бойни притупить чувство народа),— то суверен должен обладать властью в этом крайнем случае (casus necessitatis) самому выступить (представить себя) в качестве судьи и вынести при­говор, который назначал бы преступникам вместо смертной казни какоенибудь другое наказание, дающее возможность сохранить число жителей, например ссыл­ку; но это может произойти не согласно публичному закону, а в силу повеления, т. е. через акт права вер­ховной власти, который может в виде помилования практиковаться лишь в единичных случаях.

А вот маркиз Беккариа из участливой сентимен­тальности напыщенной гуманности (compassibilitas) вы­двинул против этого утверждение о неправомерности любой смертной казни на том основании, что такое наказание не могло содержаться в первоначальном гражданском договоре; ибо тогда каждый в составе народа должен был бы согласиться на лишение своей жизни, в случае если он убьет другого (из состава народа); но такое согласие невозможно, так как никто не может распоряжаться своей жизнью. Все это – софистика и крючкотворство.

Человек подвергается наказанию не потому, что он захотел его, а потому, что он захотел совершить наказуемый поступок; какое же это наказание, если с ним случается то, чего он сам хотел, да и вообще невозможно хотеть быть наказанным. – Сказать: я хочу быть наказанным, когда когонибудь убью, оз­начает не что иное, как: я вместе со всеми прочими подчиняюсь законам, которые естественным образом становятся карающими, если в составе народа имеются преступники. Совершенно невозможно, чтобы я, кото­рый как участвующий в законодательстве сам определяет карающий закон, оказался тем самым лицом, которое в качестве подданного подвергается наказанию по этому закону; ведь будучи таковым, т. е. преступ­ником, я никак не могу иметь голос в законодательстве (законодатель священен). Следовательно, если я состав­ляю закон против самого себя как преступника, то именно чистый разум во мне, устанавливающий пра­вовые законы (homo noumenon), подчиняет меня кара­ющему закону как лицо, способное на преступление, стало быть, как другое лицо (homo phaenomenon) вместе со всеми остальными членами гражданского союза. Иными словами, не народ (каждый индивид в нем), а суд (общественная справедливость), стало быть, не преступник, а ктото другой присуждает к смертной казни, и в общественном договоре вовсе не содержится обещание разрешать себя наказывать и таким образом распоряжаться собой и своей жизнью. В самом деле, если бы в основании правомочия нака­зывать лежало обещание злодея, что он захочет под­вергнуться наказанию, то ему же и должна была бы быть предоставлена возможность решать, заслуживает ли он наказания, и, таким образом, сам преступник стал бы своим собственным судьей. – Главная ошибка (prоton yeаdoj) этого софизма состоит в следующем: собственное решение преступника (на которое необ­ходимо считать способным его разум), [а именно] что он должен лишиться жизни, рассматривается как решение воли лишить самого себя жизни, и, таким образом, приведение в исполнение и вынесение при­говора представляют себе объединенными в одном лице.





Между тем существует два заслуживающих смерт­ной казни преступления, относительно которых остает­ся сомнительным, правомочно ли законодательство назначить за них смертную казнь. К обоим этим пре­ступлениям побуждает чувство чести. Одно из них – это преступление, [побуждаемое] честью пола, другое – воинской честью, и притом подлинной честью, возла­гаемой как долг на каждый из этих двух разрядов людей. Первое из них – это убийство матерью своего ребенка (infanticidium maternale); второе – убийство товарища по оружию (commilitonicidium), дуэль. – Так как законодательство не может снять позор рож­дения внебрачного ребенка, равно как и не может смыть пятно, падающее изза подозрения в трусости на младшего военачальника, который не противопо­ставляет пренебрежительному обращению свою силу, стоящую выше страха смерти, то кажется, что люди в этих случаях находятся в естественном состоянии, и, хотя умерщвление (homicidium), которое не должно было бы здесь называться убийством (honiicidium dolosum), в обоих этих случаях безусловно наказуемо, все же высшая власть не может карать его смертью. Появившийся на свет внебрачный ребенок родился вне закона, стало быть, и вне охраны его. Он как бы вкрался в общество (подобно запрещенному товару), так что общество может игнорировать его существо­вание (ибо по справедливости он не должен был бы существовать таким образом), стало быть, и его уни­чтожение, а позор матери, когда узнают о ее внебрач­ных родах, не может быть снят никаким указом. – Назначенного младшим начальником воина, которому нанесено оскорбление, общественное мнение его сото­варищей также заставляет искать удовлетворения и, как в естественном состоянии, наказать обидчика не через закон по суду, а посредством дуэли, в которой он сам подвергает свою жизнь опасности, дабы доказать свое мужество воина, а на этом мужестве в значитель­ной мере зиждется честь его сословия, если даже дуэль приводит к умерщвлению противника, которое в таком поединке, происходящем публично с согласия обеих сторон, хотя и без охоты, не может, собственно говоря, быть названо убийством (homicidium dolosum). – Что же в обоих этих случаях (относящихся к уголовному пра­восудию) находится в соответствии с правом? – Здесь карательная справедливость попадает в весьма затруд­нительное положение: либо она должна объявить по­нятие чести (которое здесь вовсе не пустой звук) по закону недействительным и таким образом вынести смертный приговор, либо же она должна снять с пре­ступления подобающую ему кару (смерть), [т. е.] либо оказаться жестокой, либо же снисходительной. Распутывается этот узел так: категорический императив карательной справедливости (противозаконное умерщ­вление другого должно караться смертью) остается, но само законодательство (а стало быть, и гражданское устройство), до тех пор пока оно остается варварским и неразвитым, виновато в том, что мотивы чести у людей (субъективно) не желают совпадать с распоря­жениями [власти], (объективно) соответствующими их целям, так что общественная, исходящая от госу­дарства справедливость становится несправедливостью с точки зрения справедливости, [исходящей] от народа.

II Право помилования (ius aggratiandi) преступника – будь то смягчение наказания или полное освобождение от него – это самое щекотливое из всех прав суверена:

Pages:     | 1 |   ...   | 9 | 10 || 12 | 13 |   ...   | 21 |










© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.