WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!


Pages:     | 1 |   ...   | 3 | 4 || 6 | 7 |   ...   | 21 |
Но если вы полагаете, что различные партии уже готовы к соглашению и образовали против вас союз, скрепленный единым замыс­лом, – притом неважно, были ли причиной этого тяготы, перенесенные ими при вас, или нет, – если их столь много, что своим числом они равны вашим приверженцам или превосходят их, как, возможно, и есть в Англии, то приводить их в покорность силой бесполезно и рискованно. Если, как утверждают многие, Англии действительно необходимо единообразие веры и путь к нему лежит через принуждение, то я спрашиваю у тех, кто столь за него ратует, намерены ли они в самом деле установить его силой или нет. Если нет, то под этим предлогом тревожить и мучить бесплодными наказаниями своих собратьев не только опрометчиво, но и жестоко. Для того чтобы показать, в сколь малой, если не в ничтожной, мере преследование способствует установ­лению единообразия веры, я задам только один простой вопрос: су­ществовала ли когда в этом королевстве свобода вероисповедания? Если да, то пусть ктонибудь из священников, однажды подпавших под секвестр, расскажет, как их выдворяли из домов и смогли ли притес­нения и суровость предохранить англиканскую церковь и остановить рост числа пуритан даже перед войной? Поэтому уж если вводить еди­нообразие веры насилием, то следует говорить начистоту. Суровость, с помощью которой оно должно водвориться, не может не повлечь пол­ное истребление и искоренение всех диссентеров разом. А насколько это согласуется с христианским учением, началами нашей церкви и реформацией католицизма, я предоставляю судить тем, кто полагает, что бойня во Франции достойна подражания4. Я хочу, чтобы они по­размыслили, установится ли в королевстве спокойствие, укрепится ли его правительство, если наказанием за неявку на литургию и неучастие во всех богослужениях нашей церкви будет смерть (ибо ничем иным единообразия веры не достигнуть).

Римскую религию, которая лишь недавно занесена в Японию и пустила там неглубокие корни (ибо от своих учителей, почитающих матерью набожности невежество, бедные новообращенные переняли весьма мало животворных истин и света христианства и знали не мно­гим более Ave Maria и Pater noster)5, искоренили там только ценой гибели многих тысяч людей; да и то их число стало уменьшаться только после того, как суровые меры распространились за пределы круга преступников и смерть стала карой не только семье, приютившей священника, но и целым семьям по tv и другую сторону от ее дома, между иными простираются от веры в бессмертие души до неверия в нее, да и правитель их не стремится и не желает знать, к какой секте принадлежат его подданные, и нимало не принуждает их обратиться в его веру) и вовсе не из отвращения к христианству, которому они некоторое время позволяли спокойно произрастать у них, покуда уче­ние папских священников не внушило им подозрения, что религия – это только предлог, цель же их – власть, и не заставило испугаться за устои государства; такое опасение сколько могли укрепили в них их собственные священники, желавшие искоренения этой растущей ре­лигии.

Но покажем, какова опасность установления единообразия. Дабы представить этот предмет во всей широте, нам остается обсудить сле­дующие подробности:

(1) показать, какое влияние терпимость способна оказать на чис­ленность и трудолюбие вашего народа, от которых зависят могущество и богатство королевства;

(2) если всех в Англии надлежит привести к единообразию насильно, выяснить, какая партия или партии скорее всего объединятся в силу, способную понуждать остальных;

(3) показать, что все, кто высказывается против терпимости, повидимому, считают, что суровость и сила суть единственные приемы правления и средства подавить любую группу, а это есть ошибка;

(4) что по большей части противоречия и различия между сектами не составляют, а если и составляют, то весьма незначительные и вто­ростепенные придатки истинной религии;



(5) рассмотреть, почему вышло так, что христианство больше, чем какаялибо другая религия, послужило причиной возникновения столь­ких сект, войн и беспорядков в гражданских обществах, и могут ли терпимость и широта взглядов предотвратить эти бедствия;

(6) что терпимость ведет к упорядочению правительства не чем иным, как воспитанием в большинстве единомыслия и поощрением во всех добродетели, которые достигаются посредством принятия и соблюдения строгих законов о добродетели и пороке и расширения сколь возможно условий принадлежности к церкви; т.е. догматы спе­кулятивных мнений должны быть немногочисленны и широки, а обряды богослужения – немногочисленны и легки, что и есть широта взглядов;

(7) что разъяснение и попытка доказательства некоторых догм, которые, по общему признанию, являются непостижимыми и познаются не иначе как через откровение, равно как требование, чтобы люди усваивали их в пределах, предлагаемых учителями ваших разных церк­вей, волейневолей порождают множество атеистов.

Но об этом, когда у меня будет больше досуга.

НЕОТМЕНИМОСТЬ СОДЕЯННОГО И ВЛАСТЬ ПРОЩАТЬ Мы видели, что человек как animal laborans в состоянии прервать круговорот жизненного процесса, вталкивающего его в вечно возобновляющуюся необходимость труда и потребле­ния, только путем мобилизации другой свойственной ему спо­собности, способности к созданию, изготовлению и производ­ству, чтобы в качестве homo faber’a и создателя орудий не толь­ко облегчить тяготу и муку труда, но и воздвигнуть мир, чья долговечность обеспечена против пожирающего круговорота жизни и противостоит ему. Жизнь, поддерживаемая трудом, спасена вхождением в мир, осуществляющийся в свою очередь в создании. Мы видели далее, что человек как homo faber мо­жет избежать проклятия бессмыслицы, «обесценки всех ценно­стей», невозможности отыскать весомые критерии в деятель­ности, сущностно обусловленной категориями цели и средства, лишь на путях мобилизации взаимосвязанных способностей действия и говорения, так же естественно порождающих ос­мысленные истории, как создающая деятельность производит предметы употребления. Не лежи это вне рамок настоящего рассмотрения, к таким соображениям можно было бы добавить неловкость, в какую попадает мысль и из какой она столь же мало может вывести себя, как труд – самого себя избавить от круговращения, с которым он по своей природе связан. Во всех этих случаях, когда мы определяем человека по меркам лишь одной из его способностей, как трудящееся или изготовляю­щее или мыслящее живое существо, его избавление приходит к нему как бы извне, а именно от совершенно иначе устроен­ной способности чем та, которая завела его в тупик. С точки зрения animal laborans похоже на чудо, что будучи человеком он также и одновременно есть существо, знающее мир и засе­ляющее его; с точки зрения homo faber'a похоже на чудо, на божественное откровение то, что в этом изготовленном им мире может быть такая вещь как смысл.

Совсем другой случай – поступок и его своеобразные труд­ности. В этом единственном случае спасительное средство про­тив неотменимости и необозримости начатых им процессов приходит не от какойто другой и потенциально более высокой способности, но из возможностей самого поступка. Спаситель­ное средство против неотменимости – против того что содеян­ное невозможно вернуть назад, хотя человек не знал и не мог знать что делал, – заключено в человеческой способности прощать. А спасительное средство против необозримости – а тем самым против хаотической недостоверности всего будущего— заложено в способности давать и сдерживать обещания. Обе эти способности взаимосвязаны, поскольку одна относится к про­шлому и делает не бывшим нечто совершённое, «грех» который, подобно Дамоклову мечу, нависал бы над каждым новым поко­лением и в конечном счете погребал его под собой; тогда как другая устанавливает нечто предданное как указатель на буду­щее, где без обязывающих обещаний, которые люди словно островки безопасности бросают в грозное море неизвестности, не была бы возможна никакая преемственность человеческих отношений, не говоря уж о постоянстве и верности.





Если бы мы не могли прощать друг друга, т. е. взаимно из­бавлять себя снова от последствий наших деяний, то наша спо­собность действовать ограничивалась бы в известной мере од­ним единственным деянием, последствия которого поистине преследовали бы нас вплоть до конца нашей жизни, в добре как и в зле; именно в поступке мы оказались бы своей собствен­ной жертвой, словно бы тем учеником чародея, который не находит спасительного слова: Besen, Besen, sei's gewesen. He связывая себя обещанием на время неведомого будущего и не настраиваясь на него, мы были бы не в состоянии продержать­ся себе тождественными; мы были бы беспомощными пленни­ками темноты человеческого сердца, его двусмысленностей и противоречий, блуждая в лабиринте одиноких настроений, вывести откуда нас может только зов современников, которые, привязав нас к обещанию, данному нами и заставляющему нас сдержать его, утверждают нас в нашей идентичности, а то и «вообще впервые учреждают эту идентичность. Обе способнос­ти могут тем самым вообще быть введены в действие лишь при условии плюрализма, присутствия других, которые сосуществуют и содействуют. Ибо никто не может простить сам себя и никто не может чувствовать себя в плену у обещания, данного им только самому себе. Обещание, данное мною самому себе, и прощение, обеспеченное мною себе же, так же необязывающн, как жесты перед зеркалом.

Способности прощать и обещать коренятся в силе поступ­ка; они модусы, в которых действующий освобождается от про­шедшего, готового связать его навсегда, и может отчасти зару­читься будущим, грозным своей непредвиденностью. Как та­ковые эти способности пригодны для формирования опреде­ленных политических принципов, радикально отличных от тех «нравственных» критериев, какие философия начиная с Пла­тона пытается предписать политике. Эти нравственные крите­рии, обычно осуждаемые политиками за слепоту к реальности, подобно всем критериям прилагаются к сфере политического извне, и тем вне, откуда они взяты, является со времен Платона область внутреннедушевного, т. е. обращения с самим собой, что со своей стороны характеризуется самоовладением; кто не умеет овладеть самим собой, может подпасть чужой власти, чьи права на господство заключаются в том, что она уже установи­ла господство и подчинение в обращении с самой собой. Так Платон видит всю публичную область человеческих множеств в образе расширенной проекции индивидуального душевного устройства и в ней учреждает порядок, наглядно имитирую­щий «природу» человека, его деление на три уровня духадушитела; слепота этой утопии к реальности заключается не только в том, что из многих лиц конструируется одно – здесь поисти­не тираническинасильственный элемент платоновской поли­тики, – но прежде всего в том, что сами по себе определяющие нормы коренятся в опыте обращения с самим собой, а не с дру­гими. Напротив, руководящие принципы, выводимые из двоя­кой способности прощать и обещать, опираются на опыт, кото­рый в рамках обращения с самим собой вообще не возникает, в них вовсе не встречается. Если продолжать параллель с прила­гаемой извне политической нравственностью платонической чеканки, то можно сказать: как господство над собой оправды­вает и обусловливает господство над другими, так опыт дарова­ния прощений и сдерживания обещаний решает, насколько человек в состоянии прощать сам себя или сдерживать обеща­ние, касающееся только его самого. Только тот, кому уже про­стили, может простить сам себе; только тот, обещание кому сдер­жали, может обещать чтото самому себе и сдержать обещание.

Pages:     | 1 |   ...   | 3 | 4 || 6 | 7 |   ...   | 21 |










© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.