WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!


Pages:     | 1 |   ...   | 5 | 6 || 8 | 9 |   ...   | 21 |

Отсюда следует, что способность прощать должна была бы остаться вне поля нашего рассмотрения, если бы христиане! во было право в том, что лишь любовь способна прощать, а имен­но поскольку лишь любовь с такой исключительностью наце­лена на ктотыесть, что ей уже не приходится даже специаль­но осуществлять своерадинего, но это как бы само собой полу­чается постоянно в реальности любви. При этом любви, гос­подствующей лишь в ее собственном тесно очерченном царстве, соответствует в более широкой области человеческих дел лич­ное отношение, которое нам всего лучше пожалуй описать сло­вом «уважение». Это уважение подобно аристотелевской (fil…a politim»), оно род «политической дружбы», не нуждающейся в близости и интимности; оно выражает уважение к личности, рассматриваемой однако в этом случае на том отдалении, ка­кое развертывает между нами пространство мира, причем это уважение совершенно независимо от качеств личности, способ­ных вызвать наше восхищение, или от успехов, высоко цени­мых нами. Так что несомненно современная утрата уважения, соотв. убеждение, что уважения заслуживает только удивитель­ное и ценное, есть явственный знак возрастающей обезлички публичной и социальной жизни. Во всяком случае уважение создает вполне достаточное побудительное основание простить человеку то, что он сделал, ради того, кто он есть. Но из того, что тот самый кто, который непроизвольно обнаруживается в поступке и речи, есть подлинный предмет прощения, всего яс­нее видно, что мы здесь имеем дело еще с определенным мо­дусом действия, равно как здесь же и глубочайшая причина того, что никто не может простить сам себя; тот кто, ради кого комуто чтото прощают, располагается вне опыта, который мы можем иметь с самими собой; он вообще доступен только вос­приятию других. Не будь в мире окружающих, прощающих нашу вину, как мы прощаем винящихся перед нами, мы тоже не могли бы простить себе никакого проступка и ни одного промаха, потому что нам не хватало бы, в том числе и в нас самих, той личности, которая больше чем совершённая ею не­справедливость.

НЕПРЕДВИДИМОСТЬ ДЕЯНИЙ И ВЛАСТЬ ОБЕЩАНИЯ В отличие от прощения, в политической сфере никогда не принимаемого всерьез уже потому что оно было открыто в ре­лигиозном контексте и поставлено в зависимое от «любви», способность давать и сдерживать обещания и присущая ей власть гарантировать будущее сыграла в политической теории и практике исключительную роль. Что касается происхожде­ния этой традиции, то мы можем с равным успехом думать о священной непреложности договоров и соглашений, на кото­рой покоится римское право – pacta sunt servanda, – или апел­лировать к Аврааму, мужу из Ура Халдейского, который «из своей страны, от своей родни, из дома отца своего» пошел в чужие страны, чтобы повсюду, куда он приходил, улаживать споры соглашениями, словно командированный для того что­бы проверять силу взаимных обещаний и порядок, вносимый ими в хаос человеческого мира, пока в конце концов сам Бог в виду этого «хранения» заключил с ним договор. Начиная с рим­лян во всяком случае теория договора стояла в средоточии по­литической мысли, и это означает не что иное как то, что в спо­собности обещания видели центральную политическую способ­ность.

Непредвидимость будущего, этот туман недостоверного и неведомого, спорадически высветленный и развеянный актом обещания, возникает с одной стороны из ненсследимости че­ловеческого сердца, «вещи упрямой и отчаянной», имея исто­ком принципиальную ненадежность человеческого существа, никогда не способного сегодня поручиться за то, кем оно ста­нет завтра; с другой стороны, эта Непредвидимость объясняет­ся средой плюральное, в которой движется действие, коль скоро последствия действия происходят не из самого деяния, а из ткани сопряжении, в которые оно попадает, соотв. из кон­стелляции, которую составляет между собой сообщество равнечестных, равносильных обладателей способности к поступ­ку. Что люди не в состоянии положиться сами на себя или, что сводится к тому же, вполне довериться сами себе, – это цена, какою они платят за возможность быть свободными; а что они оказываются не властны над тем чго делают, не знают послед­ствий и не могут положиться на будущее – это цена, какую они платят за то что вместе с другими равными себе обитают в мире, иными словами, цена за радость не быть одинокими и за удостоверение, что жизнь не просто сон.



Задача, приходящаяся на долю способности давать и сдер­живать обещания в области человеческих дел, заключается в том чтобы справиться с этой двоякой неизвестностью по край­ней мере настолько, чтобы единственный другой путь введе­ния чегото вроде порядка в дела человеческого сосуществова­ния, путь овладения собой и господства над другими, не при­шлось бы выбирать. Ибо обещание и возникающие из него со­глашения и договоры суть единственные связи, адекватные той свободе, которая дана под условием несуверенности. Огром­ное преимущество всех государственных форм, которые исход­но покоятся на договоре и для которых идеал политически ут­вержденных связей выведен из модели союза, покоится на том что в них свобода возможна как позитивный модус действия. Причем они в отличие от политических организмов, опираю­щихся на господство и суверенность, явно берут на себя риск допущения принципиальной непредвидимости человеческих дел и принципиальной ненадежности людей как таковых, боль­ше того, принимают это прямотаки в расчет, используя их как бы в качестве среды, куда обещание бросает определенные стро­го очерченные островки предвидимости, словно путеводные знаки в еще неизвестной и нехоженой стране. Коль скоро обе­щания перестают быть такими островками в море неопреде­ленности, как только начинается злоупотребление ими с целью планирования будущего и выравнивания маршрута, обеспечен­ного во все стороны, они сразу теряют свою обязывающую силу и отменяют сами себя.

Мы уже упоминали, что власть возникает везде там, где люди собираются и действуют совместно, и что она всегда исчезает там, где они снова рассеиваются. Сила, скрепляющая эту со­вместность – в отличие от пространства явления, собирающе­го их, и от власти, сохраняющей существование публичного пространства, – есть связующая сила взаимного обещания, в конечном счете кристаллизующаяся в договоре. Даже суверенность, которая всегда искажается и переходит в жажду господ­ства, когда ее требует себе одиночка – будь этот одиночка ин­дивид или сбившаяся в коллектив нация, – может осуществ­ляться до известной, ограниченной степени сообществом, скреп­ленным и связанным силой взаимного обещания. Суверенность вырастает в этом случае из независимости от будущего, пусть тоже ограниченной, она соответствует знанию о том, что еще предстоит, соотв. обоснованной вере в то, что существует це­лый ряд вещей просто не могущих случиться: и границы этой обеспеченности суверена совпадают с ограничениями, каким подчинена сама способность давать и сдерживать обещания. Суверенность сообщества, скрепленного и связанного внутри себя не властной волей одиночки, делающей из многих одно­го, а намерением, вокруг которого многие соединились и ради которого они связаны друг с другом обещанием, дает о себе знать в безусловном превосходстве по отношению к другим группам, настолько «свободным», что их не связывает никакое обещание и не скрепляет воедино никакое намерение. Это пре­восходство возникает из возможности так управляться с буду­щим и так располагать им, как если бы оно было современнос­тью, и отсюда следует как раз то, что гигантским и поистине чудодейственным образом расширяется пространство, в каком может действовать власть.

Что только обещание делает человека также и для самого себя «вычислимым», а будущее контролируемым, было известно всегда; но впервые лишь Ницше, как мне кажется, со сво­им великолепным чутьем к прослеживанию корней нравствен­ных явлений указал на «сознание силы и свободы», возникаю­щее у того, «кто дает свое слово как нечто такое, на что можно положиться, потому что он достаточно силен чтобы продер­жаться даже против несчастий, даже «против судьбы», и Ниц­ше пожалуй действительно единственный кто определил человека как «животное, смеющее обещать». Ницше же отожде­ствил эту способность и смелость обещать с суверенностью и «чрезвычайной привилегией ответственности» 8. Поскольку однако суверенитет в области действия и дел человеческих есть то же, что в области изготовления и вещного мира мастерство, решающая разница между суверенитетом и мастерством заключается в том, что суверенитет возможен лишь где одиночка изолировался от всех и в этой изоляции не привязывает себя ни к чему, ни к себе самому ни к другим, кроме лишь своей работы.





Если под нравственностью мы вправе понимать больше чем совокупную сумму «нравов», конкретно функционирующих ус­тановлении и обычаев вместе с содержащимися в них масшта­бами для всегдашнего поведения, которые в качестве таковых естественно исторически постоянно меняются и смещаются от страны к стране, то нравственность в поле политики так или иначе не может апеллировать ни к чему кроме способности обе­щать и ни на что не может опереться как на добрую волю, с готовностью приняв весь риск и всю опасность, каким неизбеж­но подвержены люди как действующие существа, прощать и позволять себя прощать, обещать и сдерживать обещания. Та­ковы во всяком случае те единственные нравственные предпи­сания, которые не навязывают действию мерил и правил, по­лученных вне его самого и дедуцированных из какойто якобы более высокой способности или из опыта обращения с какимито якобы более возвышенными вещами. Они возникают ско­рее прямо из бытия людей друг с другом, насколько оно вооб­ще отдано поступку и слову; эти предписания суть как бы кон­трольные органы, встроенные в способность начинать и запус­кать новые и по себе бесконечные процессы. Как без поступка и слова, т. е. без осуществления и артикуляции факта рожде­ния, мы навсегда были бы обречены носиться по кругу вечного возвращения какогото замкнутого в себе становления, так без способности делать сделанное несделанным и хоть отчасти ре­гулировать и контролировать раскованные нами процессы мы оставались бы жертвами автоматической необходимости, ход которой подчинялся бы тем же неумолимым законам, какие естествознание некогда приписывало всем естественным явлениям. Встроиться в эти природные судьбы означало бы для смер­тного существа, как мы видели, лишь гибель, ибо в бессмертии природы, предоставленной своему маятниковому ходу, нет ни ^рождения ни смерти, а значит нет и присущего человеческой экзистенции промежутка времени между ними. Будь верно, что исторические процессы по своей сути носят печать неуклонной необходимости, отсюда можно было бы заключить лишь, что все совершаемое в историческое время предопределено к по­гибели.

И это в известном смысле действительно так. Если дела че­ловеческие предоставить им самим и не вмешиваться в них, то они могут следовать лишь закону, властвующему над жизнью смертных и подгоняющему ее неотвратимо от часа рождения к смерти. Именно тут и вступает в действие способность поступ­ка; он прерывает автоматическое течение повседневности, со своей стороны уже, как мы видели, в известном смысле пре­рвавшее круговорот биологической жизни трудовым вторже­нием в нее. Без этих способностей нового начала, постоянства и вторжения жизнь подобная человеческой, «спешащая» от рождения к смерти, была бы обречена на то чтобы снова и сно­ва опрокидывать все специфически человеческое в крушение и гибель. Против этой постоянно существующей опасности вста­ет возникающая из поступка ответственность за мир, показы­вающая, что люди хотя и должны умереть, но именно поэтому они рождаются не для того чтобы умереть, а напротив, чтобы начать чтото новое, пока жизненный процесс не истрепал ис­ходный личночеловеческой субстрат, пришедший с ними в мир. Но как с точки зрения естественных процессов прямоли­нейное движение срока человеческой жизни между рождени­ем и смертью представляется курьезным исключением из пра­вила круговращательных движений, так же с точки зрения ав­томатических процессов, вроде бы однозначно определяющих мировой ход вещей, всякое деяние представляется какимто курьезом или чудом. Естественнонаучно говоря, тут снова и снова с некой даже закономерностью совершается чтото «бес­конечно неправдоподобное». Что в этом мире существует со­вершенно посюсторонняя способность совершать «чудеса» и что эта чудодейственная способность есть не что иное как посту­пок, Иисус из Назарета (чье проникновение в суть поступка было так же бесподобно глубоко и изначально, как, в другой области, лишь прозрение Сократа в возможность мысли) не только понимал, но и высказал, когда сравнил силу прощать с властными полномочиями чудотворца, причем то и другое он поставил на одну ступень и понял как возможности, присущие человеку как посюстороннему существу9.

Pages:     | 1 |   ...   | 5 | 6 || 8 | 9 |   ...   | 21 |










© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.