WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!


Pages:     | 1 |   ...   | 9 | 10 || 12 | 13 |   ...   | 35 |

Скрытый Засмысл Периферии, а следовательно, и нашего мира, раскрывается как возможность выхода за пределы Абсолюта, что означает, по идее, “выход за пределы всякой Реальности вообще”, включая Божественное Ничто. Или выход “по ту сторону всего, что есть Реальность и на чем покоится Реальность”. Другими словами, периферийный мир таит возможность ухода в “истиннотрансцендентное”, в “то, чего нет”.

Следовательно, возможная цель метафизического бодрствования современного человека как периферийного существа, не только реализация вечной первоосновы, то есть Богореализация, но и последующий уход от нее через Периферийное Бытие, так как именно в нем, “а не в торжествующей полноте Абсолюта возможно найти “дыры” в истинную Тьму, в Бездну, лежащую по ту сторону Абсолюта”[li]. (Отсюда следует, что философский метафизический горизонт современного человека может быть очерчен принципом “вечной трансценденции”, а современная теоретическая метафизика должна быть философией “вечно трансцендентного”).

Итак, уход в бездну есть выход в “истинную трансцендентную жизнь”, где обретенное вечное Я есть мое Я, но “Я не есть само Я, а есть то, чего нет”[lii].

Попробуем прояснить указанное положение.

В концепции автора, принцип Ночи — отсутствие принципа самосоотнесенности, и, следовательно, отсутствие бытия, поскольку именно в принципе самосоотнесенности заключена, согласно авторской трактовке, и сущность бытия. Тогда движение Я в Бездну раскрывается как “погружение” принципа бытия, представленного Я, в абсолютно трансцендентное по отношению к себе. Отсюда, следовательно, Я должно “быть” всегда также Я, которого нет.

Я в любви к своему бессмертному Я и к Я, которого нет, означает, по идее, проявление принципа бытия в соотнесении с принципом “вечной лишенное”, принципом метафизической тоски. По образному выражению Мамлеева, любовь к Я, которого нет, может быть представлена как “поцелуй невидимого лица”, которое никогда нельзя увидеть по самому принципу отношений. Подобная любовь и есть посвященность мистерии Тоски — тоски метафизической, не имеющей ничего общего с “профанной” тоской мира, преодолеваемой по принципу обладания. Участник мистерии Тоски меняет “состав” человека нашего мира, свой эмоциональноволевой образ в том числе. Человек как существо Бесконечной Ночи, есть субъект, разрушающий принцип жизни воплощенного бытия, основанного, согласно контексту, на идее реализации. Отличительный признак человека Ночи — потребность в “истиннотрансцендентной” жизни.

Движение в Бездну, осуществляемое по принципу “вечной лишенности”, идет “путем перепознания мира и трансфигурации реальности, на которой после этого будет уже лежать печать Бездны”[liii]. И человек, как существо Бездны, “начинает видеть реальность как уже радикально преобразованную”. “Невыразимая мощь ТрансТьмы” трансформирует воплощенный мир, и, соответственно, воплощенного человека. Но человек как существо Ночи — соавтор данной трансфигурации. Отсюда имеем, что именно трансформируемая духовная антропология и трансформируемая реальность, должны стать содержанием современного метафизического искусства. (Изменения эмоциональноволевого образа человека могут быть изображены и в искусстве метафизически незрячем).

Итак, человек, становясь существом “Последней Доктрины”, может оставаться человеком “только с внешней стороны”. Говоря словами автора, это существо, включающее в себя “и абсолютную полноту, и абсолютную лишенность, и волю к “смерти”, и бессмертие, и вечную самосохранность, и риск “самоуничтожения”, и абсолютный нарцисизм, и попытку выйти за Себя, и Бога, и “АнтиБога” — это существо подлинный парадокс парадоксов, и даже сам факт его существования может быть как бы поставлен под вопрос, ибо в своем важнейшем аспекте оно выходит за пределы Реальности, за пределы мира Абсолюта”[liv].

Из вышеприведенного следует, что Человек Периферии, а следовательно и нашего мира (физическое человечество, согласно тексту, есть один из вариантов человеческого бытия, так как есть и другие), обладает возможностью осуществлять предельный вариант метафизической свободы, и, соответственно, предел метафизической свободы, современный человек нашего мира может иметь конечной целью метафизического бдения.



Вернемся все же к искусству.

Исходя из вышеизложенного, можно задаться вопросом — способно ли метафизическое искусство выразить, изобразить или показать отсветы Бесконечной Ночи? Задачи и смысл метафизически реалистичного искусства, в нашем понимании, изображение трансцендентного по отношению к профанному и представление его эстетически. Можно ли “изобразить” трансцендентное по отношению как к профанному миру, так и к метафизическим реалиям, то, что вообще выходит за “пределы” Реальности, то есть сферу Антиреальности? Реальность не может быть символом Антиреальности. Но тень Бездны способна, согласно идеям “Последней Доктрины”, “превращать” наш воплощенный мир в свой “антианалог” или “антисимвол”. Следовательно, метафизически реалистичным будет показ истиннотрансцендентного через свой антисимвол — трансформированную Реальность. Иного пути, реалистично изобразить или выразить “то, чего нет”, мы не видим. Ибо Бездну как истиннотрансцендентное невозможно представить ни воображением, ни интеллектом, следовательно “принципиально”, она по ту сторону выразимого, — “Глаз в Бездну”, уничтожает “все представления о видении”.

Предмет искусства в качестве такового есть предмет, представленный эстетически. Если эстетическое представление означает сообразность способностям человека, может ли явно несообразное человеческим способностям быть предметом искусства? Можно принять, что эстетическая представимость трансцендентного и “истиннотрансцендентного”, зависит как от уровня зрячести представляющего, так и уровня развитости и оригинальности его способностей. Кроме того, эстетически представленное трансцендентное требует встречной сообразности способностей со стороны зрителя, в противном случае эстетичность представления просто пропадает. И, следовательно, эстетика трансцендентного и его эстетичность предполагает способность человека оживляться или оживлять свои способности посредством “представлений”, превышающих как масштаб воображения, так и масштаб идей разума, то есть предполагает способность и возможность получать эстетическое удовольствие от самого “трансцендирования”. Данная ситуация, таким образом, и должна являться особенностью подлинно современного в духовном отношении искусства.

В принципе тоска по трансцендентному и истиннотрансцендентному есть дело метафизической отваги, но как мыслимая возможность — возможный фундамент теоретической метафизики.

Любовь к “принципиально иному” есть дело обнаружения метафизической Красоты и предполагаемый фундамент современной метафизической эстетики.

Метафизическое искусство, по идее, как по отношению к своему творцу, так и по отношению к зрителю, должно быть практической формой метафизики. По определению Мамлеева, “тайный смысл высшего, метафизического искусства — в замене жертвенной, золотой короны монарха (короны, изливающей свет во внешнее), темной короной посвящения, короной абсолютного углубления”[lv]. Отсюда, искусство, не несущее света во внешнее, если предположить, что оно свой свет направляет во внутреннее, может своим адресатом иметь внутреннего зрителя, о котором внешний человек “в себе самом” может и не подозревать. Тогда если в основе метафизического искусства “должна лежать несгибаемая, чудовищная воля к трансцендентному”[lvi] и создатель произведения “должен стремиться быть трансцендентнее своих самых трансцендентных образов”, то тот же путь должен пройти и зритель. Другими словами, чтобы увидеть Красоту или Безобразное иных начал, необходимо быть трансцендентнее их самих, то есть обладать запасом дистанции и свободы по отношению к ним.

Принимая духовную ситуацию “Последней Доктрины”, современное метафизическое искусство, таким образом, необходимо окажется призывом в Бесконечную Ночь, “воронкой” в Бездну.

Работа “Метафизика и искусство” была написана автором еще в шестидесятые годы. “Последняя Доктрина” создавалась в семидесятых годах. Ее создателями были Ю.Мамлеев и Д.Гейдар, понимание которыми их собственного детища в дальнейшем разошлось. В работе “Судьба Бытия” Мамлеев представил свой вариант “Последней Доктрины”. Поскольку указанное сочинение можно рассматривать как опыт современной метафизики, то мы попытались проследить возможности и цели, а так же направленность современного искусства — или по крайней мере саму возможность данного рода искусства с точки зрения именно одного из вариантов метафизических прозрений современности.





Учитывая характер нашей работы, закончить ее мы хотим примером отечественной эзотерической литературы конца шестидесятых годов:

Я гдето тайно монголоид, хотя забит и съеден конь.

Гримировать меня не стоит – сложите лучше, как гармонь.

Колдун приедет в красной кепи, в гармонь легко войдет игла, и полетим над чернью степи на крыльях черного орла.

Старик припомнит заклинанья, орел, как скрежет, кинет зов – во тьме проступят очертанья умерших в криках городов.

Увижу в слабости минутной из дали будущих времен Руси веселой и беспутной последний выстраданный сон”.

В.Провоторов Литература 1. Мир русской культуры (энциклопедический справочник). М., 1997.

2. Юнг К.Г. Человек и его символы. М., 1997.

3. Московский эзотерический сборник. М.: Терра, 1997.

Примечания О.А.Палехова Природа символа в русском искусстве (на материале русской литературы XIX в.) Специфика русской литературы заключается в ее глубочайшей символике, уходящей корнями в мифологизированную реальность. Природа символа лежит в природе докультурного образования стороны, особенностях национального характера, который формировался на срединной, темной точке пространства, распространяющей вокруг себя мощное харизматическое поле, которое не дает прорасти на своей почве ничему, что в ее харизму не входит. От этой темной точки исходит энергетический поток таинственных сил, которые делают сторону страной, самоуглубленной в себя, в свою неповторимую организацию. Россия — цивилизация, Китежград, миф о мистическом исчезновении которого повторяется уже несколько веков с одним и тем же сладким концом о появлении — пугающем, манящем, чудном, но неизменно призрачном, неуловимом, существующем гдето там, в некоем ином измерении, всегда и не с нами. Россия как цивилизация, может быть, иллюзия. Но именно в этой иллюзии, в ирреальном контексте существования Китежграда внутри геополитического образования — страны, и заложена та неповторимость, та, быть может, страшная и трагическая особенность России, которая отделяет и отдаляет ее от всего остального культурного мира, то низводя ее до той самой темной точки пространства, то разгоняя до бесконечности Вселенной.

Россияцивилизация существует в той реальности, которая мнится, кажется, и существование это абсолютно и безоговорочно, оно действенное и истинное; иррациональное, возможное, вероятное — прогрессивное качество для России. Все это вместе взятое, подпитанное иллюзиями воздушных замков, делает все запретное и запредельное самым желаемым для народа этой страны, воплотившим свою мнимую цивилизацию в плоть и кровь культуры, внедрившим ее в государственность и раздающим в виде представления о себе гуманистическому Западу и вполне изолированному от него Востоку. Представлениями же об ином подпитывалась всегда и сама Россия. Петру I только казалось, что он прорубает окно в Европу для того, чтобы Россия поучилась у старушки умуразуму: нет, Россия впитывала в себе лишь внешний, видимый уровень культуры, навешивая его на фасады питейных заведений, но писала “иностранец Василий Федоров” (Н.В.Гоголь “Мертвые души”), и вот в этом самом “Василии” она вся и была — в ней всегда оставалась ее первобытная, племенная косточка, замешанная на крови степных кочевников и поостывших от тяжелого наемного труда варягов. Россия впитала в себя и христианство, и коммунизм, переведя их очевидную универсальность в русло своей идолопоклоннической религиозности, ибо сознание русского народа никогда не отдалялось от деревянных идолов, усекновение голов которых лишь добавляло русским любовь и сострадание к ним, а, следовательно, и еще большее идолопоклонство, не мешающее, однако, с фанатичной слезой умиляться горней чистоте проповедей Иисуса и скорбеть о его гибели. Впрочем, что им больше нравилось — умиляться или скорбеть — еще вопрос. Скорее второе, ибо скорбь о несправедливо убиенном рождала поступки, скрепленные самосознанием героического, богатырского, легендарного и пророческого.

Pages:     | 1 |   ...   | 9 | 10 || 12 | 13 |   ...   | 35 |










© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.