WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!


Pages:     | 1 |   ...   | 7 | 8 || 10 | 11 |   ...   | 35 |

Но вслушиваюсь в Пустоту через ее фонетический знак — вербально огласованную единицу (Пустота), — выявленные доминанты ведут меня к визионерскому наполнению уловленного Ухом из монотонности Голоса, превращающего в речевой суггестивный поток одно слово Пустопустота. Оно и трансцендируется в постоянстве повторения, обретая энергетику запредельной витальности, аналогично религиозной практике при молитвословии, состоящей в многократном вбирании в себя Иисусовой молитвы или магического буддистского ОУМ.

Итак, здесь вычленяется из русской речевой практики:

– пустота — пустыня — пускать (деноминант к “пусто”) — первоначальное значение: сделать пустым, незанятым, свободным;

– пустота: отсутствие содержимого;

– пустыня — пустынь, пустонное место, топос пустоты.

Так странсцендированный смысл приводит к пониманию, что уловленное Ухом, также как уловленное Глазом, есть уже не просто пустота сосуда, но есть Пустыня, как пустое пространство и как сгущение отсутствия. Стремление удовлетворить желание увидеть и услышать пустоту обращается в чувство и желание постичь ее хотя бы через Пустыню. Метафизическое Ухо выставляет заглушку и переводит желание узнать Пустыню из позиции ожидания в позицию агрессии, и таким образом Ухо передает свою неудовлетворенность Глазу. Вообще говоря, страсть постижения в человеке совершает сама по себе челночные движения, перемещаясь от женского к мужскому, от Инь к Ян и обратно по принципу того механизма “дзюнгяку” (тудаобратно), который заложен в основе пульсирования жизни.

Пустыня в русском языке обозначает место отсутствия всего: вещей, предметов, живых существ и неживых и особенно место отсутствия антропоса, не только всякого гуманоида, но и вообще всякого витального существа. Пустыня есть место отсутствия бытия. Вдумаемся в это слово — ОТСУТСВИЕ. Вопервых, этот мощный отрицающий префикс “ОТ”, который толкает взгляд назад, который предполагает и удаление, уход от данного места. Вовторых, “ОТ” дает мощную суггестивную установку на счистку, очищение места, всего и всякого, как мелкого, так и крупного, всех деталей, вещиц, предметиков, мельчайших существ, и глыб, составляющих основу места. И вот, втретьих, взгляд видит и ухо слышит, что в этом месте нет сути, нет основ, нет этих глыб, нет существенности, нет содержания. Пустыня — это отсутствие содержания, содержательности. В пустыне нечему и некому Быть.

Пустыня есть только форма, голая форма.

И в ней отсутствует само бытие.

Но, может быть, в пустыне есть Бытие Ничто? А форма — это хотя бы, по крайней мере, очертания, контуры.

Но, вопервых, если пустыня — отсутствие, — то в ней и отсутствие даже и Ничто. А, вовторых, если отсутствие, то следовательно невозможно говорить о какомлибо “есть”. В пустыне — только “нет”. Пустыня — только форма.

Но если пустыня только форма, то в трансцендентальной конкретике она неописуема. Тогда о пустыне можно сказать, что не о чем говорить. Ведь о форме не говорят. На нее можно лишь указать. Ее можно лишь назвать. И сама “пустыня” и есть только место отсутствия всего. И другими словами о форме пустыни можно лишь сказать:

Пустыня равна Месту.

Но у этой формы, значит, есть длительность и простирание. Собственно ограничение длительности этого места и есть форма пустыни, границы очерчивают и обнаруживают форму простирания, опустынивания. И снаружи мы можем увидеть пустыню только как пустоту сосуда, в который мы заглядываем и рассматриваем. Но человеческий Глаз не может обозреть и тем более рассмотреть пустыню как пустоту сосуда. Это — прерогатива Бога; она подвластна лишь взгляду Бога, которому человек тщетно пытается уподобиться. В европейской пейзажной живописи, раскрывающей пространственность (изо или преображающей его), практически любая картина пытается показать, представить Глазу и взгляду человека (зрителя) взгляд Бога, рассматривающего место пространства, подвергшееся властной акции взгляда Художника. Взгляд Художника пытается сымитировать и передать нам взгляд Бога. Если западный человек пытался заглянуть в Пустыню, то в восприятии человека Востока, о чем и свидетельствует китайская и японская живопись, ландшафта как самостоятельного природой выстроенного и обустроенного Места нет. Ландшафт в живописи Востока, как предметность возникает из пустого пространства. И картины Н.Рериха — это, фактически, Глаз русского европейца в Азии. Можно предположить, что ощущение Пустыни и желание видеть ее как пустоту в античности было сращено с ощущением хаоса. Недаром древнегреческий “Хаос” прежде всего осмысливался как “разверстое пространство”, “пустое протяжение”, как бесконечное пустое мировое пространство. Человек находился внутри и даже, как часто он чувствовал, в центре Хаоса, в центре космической пустыни. Уже тогда он страстно искал Глаз Бога (или глаза какоголибо одного из божеств пантеона), ловил его взгляд. Может быть, установление близкой связи с богом, а на этом фактически и строилась, и образовывалась тесная встреча взгляда человека и взгляда Бога, предоставляло возможность ощутить границы в Пустыне космоса. Встреча двоих “глаза в глаза” удостоверяла, что Бог “видит все”, и его взгляд вполне обосновано и успокоительно очерчивал и замыкал разверстое пространство вселенной и служил гарантом непокинутости Антропоса. И по мере обустроения Хаоса, сдвижения того взгляда, который человек считал взглядом Бога, человек начал заселять разверстое пространство вселенной земными предметами и вещами. Фактически человеческий Глаз вдруг обнаружил, что на пустом пространстве Земли уже есть места наполненные, не пустые, места ландшафта. Взгляд человека продолжал творить и создавать ландшафт в пустом топосе Земли. По мере роста знания о границах и ландшафтной полноте Земли здесь и там обнаруживались топосы не просто неизведанные, но свободные от обычной предметной очерченности, не заполненные тем, что уже в восприятии и сознании мыслилось уже как детальность и конкретика, образующие ландшафт.



Однако, когда человеческий Глаз обнаруживает ландшафт как окружающую его среду, то вдруг оказывается, что Глаз может увязнуть в ландшафтном устроении, что страстная тоска к пустоте, видению и слышанию пустоты не умерла. Взгляд человека тогда обнаруживает, что кроме ландшафта есть незаполненные свободные пространства. Глаз человека в силу своей агрессивной природы начинает осваивать Пустыни земли, заглядывая в них и своим взглядом разрушая Пустыню как топос пустоты.

С.Н.Рустанович Эстетика и метафизика Ночи Среди разнообразия духовных исканий и находок России мистический опыт и творчество Ю.Мамлеева привлекает самобытностью метафизической культуры, традиционным и вместе сугубо личностным раскрытием “тонких бытийных планов”, русским характером эзотерической стихии, проявленным в образах и персонажах писателя. Поскольку мистицизм автора переносит нас в мир метафизики радикальной трансценденции “Последней доктрины”, то прежде остановимся на различии между классическим, или собственно философским пониманием метафизики, и ее пониманием Ю.Мамлеевым.

Встречающееся определение метафизики как науки о сверхчувственных началах или принципах бытия нам представляется чрезмерным. Ибо для возможности метафизики как науки о сверхчувственном необходима не только высочайшая культура разума, которой вряд ли когдалибо достигал или достигнет индивидуальный человеческий разум — разум философа, — но и способность к созерцанию сверхчувственного, про которую вообще нельзя сказать определенно, что таковая существует в качестве всеобщей человеческой способности. Кроме того, сочетание высокой философской культуры мышления со способностью к духовному видению, например, философское творчество Платона или В.Соловьева дает скорее образцы высокой эстетики, нежели того, что можно было бы назвать наукой. Поэтому мы остановимся на понимании метафизики как теории сверхчувственного.

Что же представляет собою философская метафизика в “глазах духовидца”? Для мистика или эзотерика как вестника иной реальности и, в частности, для автора “Последней доктрины” академическая философскометафизическая система есть лишь одностороннее рационалистическое толкование “глубоких реальностей, известных древней традиции”[xxxix], а не метафизика как таковая. В философской метафизике, согласно представлениям Мамлеева, содержится только отблеск, а иногда даже и “антитень” чистой метафизики. Какова же чистая или высокая метафизика? “Высокая метафизика” есть нечто открытое лишь чистому созерцанию. Чистое созерцание — “область” сверхрационального духовного опыта, исключающая, как настаивает автор, наслоение примесей психики. Именно последние “ведут к нелепым искажениям и вообще выдают за метафизику нечто другое”[xl] (можно предположить, что речь идет об искажениях прозреваемых реалей). Таким образом, чистая метафизика оказывается “пространством” духовной практики. Явление разрыва между метафизической теорией и метафизической практикой Мамлеев считает характерной чертой западной' культуры. Или, западная культура отличается рационалистической активностью, восточная — духовносозерцательной, то есть практической активностью.





Россия, согласно воззрениям Мамлеева, образует собственную метафизическую реальность, вбирая в себя как некоторые черты Запада, так и Востока. Указанным обстоятельством, на наш взгляд, если принять данную точку зрения, можно объяснить тот факт, что в России не было ни классической академической метафизики, особенно если посмотреть на ее немногочисленные, в принципе, образцы — например, метафизику В.Соловьева — глазами западной философии, но в изобилии была и бытует философствующая и даже “метафизирующая” литература; ни традиционной духовной практики, если иметь ввиду практику безрелигиозную, собственно метафизическую, однако бытовали и бытуют практики стихийнодуховные, так или иначе составляющие или вырождающиеся в феномен сектантства в широком смысле. Ибо кредо России — метафизическая тоска, которую Мамлеев называет также Тоской по трансцендентному, или Тоской, ведущей в Великое Неизведанное. Русская тоска “без причины” — творение “мистической неустроенности”, или “загадочной метафизической неутоленности” русской души. Именно мистическая неутоленность русской души и русской культуры, согласно представлениям автора “Последней доктрины”, оставляет для России возможность “вобрать в себя все немыслимые духовные горизонты будущих веков”[xli], а, следовательно, дает или сохраняет для России возможность “великого исторического бытия в будущем”[xlii]. В нашем понимании, русскую беспричинную Тоску можно рассматривать как своеобразный эстетический подход к сверхчувственному. Эстетический в силу того, что речь идет о необъяснимом чувствовании, но чувствовании того, что не дано. Если “чувствование” “того что не дано” обозначить как негативно “данное”, то получим, что сверхчувственное, негативно данное в русской Тоске не располагает душу к познанию как таковому, а, следовательно, не может дать явлений чистой метафизической теории или метафизической практики. Следует также отметить, что метафизическая Тоска “без конца и без края” необходимо связывает ситуацию Последней Доктрины с метафизической ситуацией России. Отсюда мир в отсветах Бесконечной Ночи и глубокая трансфигурация реальности имеют место быть, прежде всего, именно в России.

Вернемся, однако, к более узким проблемам толкования понятия метафизики.

Если философски последовательно продолжить идею практической или чистой метафизики, то получим, что чистая метафизика есть область “данности” сверхчувственного. Следовательно, метафизическая теория в данном случае должна выйти и за уровень указанных данностей для поиска сверхданности сверхчувственного. Однако, эзотерическая литература до заданного уровня метафизической теории не дотягивает в силу того, что останавливается на описании более тонких миров, или объяснении через “данности” иной реальности явлений нашего мира, что безусловно снижает философский уровень рассуждения. Вообще указанная тенденция характеризует чистую метафизику скорее как “утонченную физику”, нежели как нечто имеющее отношение к собственно философии. Как тем не менее соотнести между собой глубину философской метафизической теории с “данностями” метафизической практики — вопрос, требующий специального исследования. Поэтому уточним, что понятие “метафизика” мы будем использовать, стараясь не выходить за контекст чистой метафизики в интерпретации Ю.Мамлеева, но говоря о метафизической теории будем иметь ввиду собственно метафизику.

Итак, обратимся к идее метафизического реализма, как она дана в указанном выше сочинении.

Pages:     | 1 |   ...   | 7 | 8 || 10 | 11 |   ...   | 35 |










© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.