WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!


Pages:     | 1 |   ...   | 45 | 46 || 48 | 49 |   ...   | 54 |

С. Горин: Можно и в процессе. Хорошо. В таком слу­чае, как у нас, у «живых классиков», принято, начнем с эпиг­рафа.

Эпиграф следующий. Идет городская конференция дворников. На трибуну выходит дядя Вася и говорит: «Как ёптымть, так ёбнврот. Ну и на ххх, ну и по ххх!» Бурные аплодисменты собравшихся, отрывочные выкрики с мест: «Правильно, дядя Вася! Не будем больше старыми метлами работать! Пусть начальство новые дает!» (Смех в зале).

Как только мы начинаем изучать ненормативную лек­сику, нас сразу удивляет ее поразительная универсальность и многофункциональность. Уже в приведенном эпиграфе мы видим две функции мата: функцию универсального место­имения и функцию эмоциональной добавки. На первую из них обращал внимание еще В. Даль в своем словаре для сло­варной статьи «хуй» он дает такое описание: «род. ХУЯ, м., вульг. неприл., мужской детородный член. Становится почти местоимением в значении «что, чтолибо, какой, какойнибудь». Например: «ни хуя ничего».

Нас далее не будет интересовать функция оскорбления, которую многие считают основной для нецензурной лек­сики. Вскользь отметим, что, так как нецензурные слова С.Горин. НЛП: техники россыпью преимущественно являются названиями половых органов и выделений организма, их легко сделать оскорблением, срав­нив коголибо с этими органами или экскрементами. Отметим также, что в этой связи реакция слушателя на мат частично является активно или пассивноагрессивной реакцией на по­тенциальное оскорбление, и нам необходимо избежать ее. Здесь мы с указанной функцией расстанемся, больше она нам не нужна.

Давайте лучше разберем подробнее функцию эмоцио­нальной добавки откуда она взялась и что из себя представ­ляет. Нам придется ввести несколько отдельных тезисов, по­ложений, посылок. Такую, например, посылку: часть эмоцио­нальности мата связана просто с демонстративным нарушением запрета на него. Поэтому при повторном (и тем более постоянном) употреблении мата в речи его образность и эмоциональный заряд сильно уменьшаются, а на первый план выходит функция универсального местоимения.

В прошлом нам известны культуры и цивилизации, в которых половые органы обожествлялись им посвящались празднества, их скульптурные и живописные изображения почитались и т. п. Понятно, что в таких культурах слова, обозрачающие половые органы, никак не могли быть запретны­ми. Но с течением времени в любом обществе (с возрастани­ем уровня его культуры) увеличивается число запретов и на прямую агрессию, и на косвенную, к которой относится упот­ребление некоторых слов. Чем выше культура тем больше слов под запретом, но ведь запреты очень интересно нарушать\ Демонстративное нарушение табу это и выброс ад­реналина, и масса интересных ощущений, и своеобразное са­моутверждение (особенно в первый раз).

Кстати, многие слова, которые мы привыкли считать неприличными, были таковыми не всегда. Так, слово «блядь» стало понастоящему нецензурным только в нашем веке.

Еще двести лет назад оно употреблялось совершенно свободно, даже в официальных документах, потому что име­ло иное значение словами «блядь, блядство» обозначали любое нарушение порядка (воровство, грабеж, хулиганство). И когда в Уставах петровской эпохи говорилось о необходи­мости вечерних и ночных обходов города, чтобы «блядства всякого не было», речь шла именно о воровстве и хулиганстве.

В свободном полете В судебных документах прошлого века слово «блядь» встре­чается уже как оскорбительное в его современном значении (за его употребление полагалось наказание), но все еще как напечатанное слово. Потом оно окончательно попадает под запрет, и «Нате!» Маяковского уже вызов, эпатирующая вы­ходка («Да я лучше в баре блядям буду подавать ананасную воду»).

Оно попадает под запрет... чтобы в наше время снова пойти в официальную литературную лексику. Можно с точно­стью до года установить, когда это произошло в 1986 году, с выходом в свет романа А. Рыбакова «Дети Арбата» (я не беру, конечно, произведения диссидентов только официальную советскую литературу). Из обыденной речи это слово, есте­ственно, не исчезало, получив в своей более мягкой форме («бля») роль своеобразной «фонетической запятой», «русско­го артикля».

Аналогичная вещь, придание неприличного значения ранее нейтральному слову, происходит со словом «хер». Са­мое распространенное в русском языке ругательство, «иди ты на ххх...», часто именно так и произносится, с первой бук­вой слова «хуй». Тем самым оскорбление смягчается, то есть употребляется эвфемизм.

(Эвфемизм синоним, смягчающий значение ос­новного слова. Например, «полный» вместо «тол­стый», «женщина легкого поведения» вместо «шлю­ха» и т. п.).

Но у буквы «X» в старой азбуке было собственное на­звание «херъ». И ругательство стало звучать так: «Иди ты на хер». Непристойным стало название буквы] Мы знаем такое выражение «похерить». Многие считают его неприличным, а оно означает всего лишь «перечеркнуть». Похерить зна­чит, нарисовать сверху «X», нарисовать крест поверх текста. Правда, в языке изредка наблюдается и противополож­ная тенденция переход оскорбительных слов в разряд при­личных. Например, слово «уда» (производное «удочка») лет двести назад означало «половой член», а вовсе не «рыболов­ный инструмент»; и выражение «попасться на удочку», кото­рое мы употребляем в переносном смысле, вошло в язык не в том значении, какое мы ему сегодня придаем.

С. Горин НЛП: техники россыпью Своеобразным историческим рубежом, определившим для большого числа слов непристойное значение, стало по­зднее средневековье. Победное шествие христианства по Европе внесло массу запретов на произнесение вслух поня­тий, связанных с рождением человека названий половых ор­ганов, акта совокупления и т. п. Христианство объявило мат прямым оскорблением образа Богородицы хотя в какойто степени запрет на оскорбление матери и места, откуда появля­ются дети, как запрет на оскорбление сакральных, священных понятий, присутствовал и в дохристианских культурах. В ран­нем средневековье нравы были все еще достаточно свободны­ми, грубыми и жестокими; еще действовала первобытная дет­ская логика «что естественно, то не безобразно».

В доказательство этого тезиса я хочу процитировать описание нравов средневековья, данное в такой фундаменталь­ной работе, как «История эротического искусства» Э. Фукса:

«Нет более ошибочного представления об об­щественной нравственности средневековья, чем пред­ставлять наших прародителей какимито особенно целомудренными и скромными. Наоборот, чем более грубыми и примитивными красками мы будем обри­совывать средневековую жизнь, тем ближе мы будем к действительности. И это совершенно естественно, так как Запад ведь только еще начинал выходить из первобытного состояния. Примитивным было реши­тельно все, да и должно было быть. А примитивность в делах новой морали есть не что иное, как разнуздан­ность. Половому инстинкту были положены лишь весь­ма скудные пределы.

Ширина духовного горизонта обусловливает сумму интересов. Поэтому чем шире горизонт, тем многообразнее прелести жизни. Чем уже он, тем скуд­нее возможности для человека изжить вполне жизнь. Эпоха, в которую подавляющее большинство людей не имело представления, находятся ли за несколько сот миль от них непроходимые лесные чащи, горы или реки, в которую, короче говоря, человек был при­кован к одному месту, такая некультурная эпоха может, как мы уже показали выше, связать свои интерес и остроумие только с повседневностью, а В свободном полете такой повседневностью служат всегда и повсюду гру­бо чувственные утехи. Поэтому жизнерадостность в примитивную эпоху есть не что иное, как грубое удов­летворение запросов желудка и полового инстинкта. Сюда же присоединяется, что в средние века жизнь каждого человека протекала в огромном большинстве случаев под гнетом чисто варварских законов. Непос­редственная борьба за существование была сурова, в ней не было никакой пощады и очень мало сострада­ния, повсюду господствовали война и убийство. Жизнь отдельной личности стоила очень мало; сегод­ня живу, а завтра умру. На каждом шагу человека сто­рожила смерть. Сторожила на большой дороге, сторо­жила в образе вечного непримиримого врага у ворот города, сторожила в тесных и темных улицах. Такой жизни соответствовало, вполне естественно, безудер­жное наслаждение и пользование тем, что давали куль­тура и природа в виде отдыха от жизнеопасных муче­ний повседневного существования; чем меньше пре­град видел перед собой человек, тем он был счастливее. Благодаря этому еда и питье превращались в раз­гул, эротика становилась грубым цинизмом, а ост­роумиетяжеловесной сальностью.

Доказательства этого имеются повсюду в изо­билии, достаточно только обратиться к многочислен­ным источникам. Мы имеем много различных свиде­тельств в языке, в одежде, в частной и общественной жизни, в повседневных развлечениях, в религии, пра­вовых воззрениях и не менее того в литературе и ис­кусстве. Во всем пульсирует грубость, точно истин­ное дыхание того времени, и притом почти без всяко­го заметного различия между вершинами и низинами общества, между церковью и миром».

Далее автор этой работы приводит многочисленные примеры из литературы и искусства того времени, которыми и подтверждает то, что он говорит.

Еще одна цитата по поводу пьянства; она не имеет пря­мого отношения к теме, мне просто хочется сравнить то, что происходит на семинаре, с обстановкой средних веков. Не пу­гайтесь, сравнение будет в пользу семинара:

С. Горин. НЛП: техники россыпью ш «Относительно чревоугодия в средние века гос­подствовало абсолютное единодушие: есть и пить как можно больше и как можно дольше таков был руко­водящий принцип. Крестины и свадьбы как при дво­рах владетельных князей, так и в домах богатых крес­тьян продолжались нередко целыми педелями, а иногда и месяцами. Какое количество еды и питья проглаты­валось там в течение этого времени, самые точные све­дения нам дают различного рода сообщения. Столы буквально ломились под тяжестью яств, и величайший обжора пользовался всеобщим уважением. Что же ка­сается питья, то пить переставали не раньше, чем боль­шая часть симпатичной компании оказывалась под столом; и так продолжалось, как мы уже говорили, целыми неделями. До нас дошло несколько песенок: они подробно описывают разгул на крестьянской свадьбе. (...) В Цюрихе на ежегодном празднике на долю каждого человека в цеховых трактирах прихо­дилось 16 кружек вина. Каким поклонником трезвос­ти кажется нынешний мюнхенец, страстный любитель пива! Торжеством умеренности и воздержания было уже, когда при дворе Эрнста Благочестивого в СаксенГоте в придворном уставе 1648 года определялось: «Для женщин к обеду по три кружки пива и вечером по четыре кружки». Эта всеобщая невоздержанность в еде и питье была главным источником тяжеловесно­го и грубого остроумия».

И, да простит мне аудитория еще одно отвлечение от темы, я хотел бы попутно развеять пару мифов о средневеко­вье миф о рыцарской любви и миф о поясе целомудрия (точ­нее, о цели применения этого пояса). Уж очень красиво пишет Э. Фукс:

Pages:     | 1 |   ...   | 45 | 46 || 48 | 49 |   ...   | 54 |










© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.