WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!


Pages:     | 1 |   ...   | 46 | 47 || 49 | 50 |   ...   | 54 |

«Чрезвычайно важным материалом для сужде­ния об эротической грубости средневековья служат также некоторые места из «Парцифаля». Рыцарское общество, которое изображал великий реалист Воль­фрам фон Эшенбах, повидимому, совсем не тяготи­лось какимилибо путами нравственности. Достаточ­но прочесть хотя бы то место, в котором описывается посещение Гаваном замка короля Вергуласта. Гаван В свободном полете застает в замке сестру короля, девственную королеву Антиконию. Он просит ее разрешения поцеловать и сразу же отваживается на самую смелую и грубую лас­ку. Это весьма характерно. Рыцарь по отношению к королеве ведет себя так, как в настоящее время какойнибудь грубый, неотесанный конюх, единственным аргументом которого может служить возбужденное со­стояние. Но очевидно, что рыцарь Гаван применил верный способ, так как девственная королева находит его аргументацию в достаточной море убедительной: через мгновение она уже готова позволить сластолю­бивому рыцарю то, чего он от нее добивается. То, что до этого дело не дошло, объясняется исключительно приходом непрошеного свидетеля. Необходимо при­нять во внимание, что с первой же минуты переходя­щий от слов к делу Гаван является в поэме Эшенбаха образцом рыцаря. А посему не будем и мы впредь обольщаться высокой моралью тогдашнего рыцарства. Важно тут то, что вышеописанная сцена не представ­ляет собой, повидимому, ничего исключительного, а служит, наоборот, обычнейшей формой галантности. Придворная поэзия содержит множество доказа­тельств этого: точно такие же сцены описываются и другими авторами. Жена горожанина редко обижает­ся на своего пламенного гостя за такие конкретные проявления его любви. Если же рыцарь находится в дороге, то он положительно считает своим долгом ока­зать такую честь даме, которую охраняет. В одной по­эме описывается, как королева Гиньевра села отдох­нуть под липой со своим рыцарем. Последний чрез­вычайно благовоспитан и просит у нее разрешения на такого рода ласки. Сначала она отказывает ему, но потом тотчас же дает разрешение. Само собой разу­меется, что такого рода галантные ласки служат боль­шею частью лишь введением к столь же грубому про­должению и что без такого продолжения дело обходи­лось в самых редких случаях. Когда Ланселот убивает Иверета, он увозит его дочь Иблис. Едва они отъехали с милю, как уже располагаются на «отдых» под липой. Многие плененные рыцари были обязаны своим 18 т, смшка россыпью С. Горин. НЛП: техники россыпью освобождением из плена тем радостям, которые дос­тавили женам взявших их в этот плен. По описаниям поэтов и хроников, настойчивость женщины иногда даже больше, чем мужчины. Владетельница замка охотно сменяет ложе подле мужа на ложе подле гостярыцаря; оказаться при этом негалантным кавалером для него почти всегда гораздо опаснее, чем проявить всю свою рыцарскую доблесть. Можно было бы при­вести бесконечное множество примеров, так как ис­тория культа любви («Minnedienst») представляет со­бою сплошную цепь таких приключений, сплошной и обширнейший комментарий самой грубой эротики. Та­кая половая мораль коренилась в экономических ус­ловиях тогдашней придворноаристократической куль­туры и в неприкрытой еще никаким флером основе брака, который у господствующих классов был только простой условностью. Если поэтому мы должны вне­сти какиелибо поправки в традиционные описания этой эпохи, то прежде всего относительно мнимого целомудрия женщин. Нас убеждает в этом всякое маломальски серьезное изучение эпохи. Вспомним хотя бы изобретение этого века, пояс целомудрия, или Вене­ры, и те логические следствия, которые сами собой явствуют из его широкого распространения.

Решающим для моральной оценки этого изоб­ретения является вопрос: при каких условиях половая неприкосновенность женщины могла быть обеспече­на? Ответ не представляет никаких трудностей, так как он чрезвычайно прост и очевиден. Тем не менее ответ этот в той форме, как его давала до сих пор традиция, несомненно ошибочен. Традиционное мнение полага­ет, что рыцарство прибегало к помощи этих железных или серебряных поясов затем, чтобы охранить жен­щин от грубого насилия в те периоды, когда муж на долгое время отлучался из дому, отправлялся в крес­товый поход или же когда женщина отправлялась куданибудь в дальний путь. Если бы это мнение было пра­вильно, то даже с точки зрения нашей современной половой морали было бы очень трудно возражать про­тив такого пользования поясами целомудрия. Но В свободном полете мнение это, несомненно, ошибочно, ибо для того, что­бы предохранить женщину от изнасилования, этого по­яса было конечно, недостаточно. Разбойничьим ры­царям, нападавшим на проезжавших женщин, или вра­гам, которые, ворвавшись в замок, насиловали женщин, такой пояс служил самым ничтожным пре­пятствием. В сильных руках рыцаря, который в тяже­лом панцире справлялся с турнирным копьем, сереб­ряный замок такого пояса был шелковой ниткой, ко­торую он шутя мог порвать. И насчет этого рыцарское общество едва ли сомневалось и само, так как, чтобы понять это, достаточно простой сообразительности. Если же тем не менее рыцари заставляли своих жен надевать пояс целомудрия, то цель у них была совер­шенно другая. Пояс должен был служить помехой слу­чайному, возможному на каждом шагу совращению его жены. Рыцарь знал себя и себе подобных, знал, что перед ними не устоять никакому целомудрию женщи­ны. Но в то же время он знал не только себя и себе подобных, он знал и свою жену. Он знал, что сопро­тивление его жены совратительным попыткам какогонибудь симпатичного гостя не будет чрезмерно серь­езным и что она очень охотно согласится осчастли­вить его своей благосклонностью, если только он сумеет искусно воспользоваться удобной возможнос­тью. От таких случайных измен и должен был охра­нять пояс Венеры, и, действительно, некоторой охра­ной он всетаки служил. Смятое платье можно было разгладить, сломанный же замок пояса починить не­заметно было очень трудно, даже если супруг и отсут­ствовал в течение весьма долгого времени. Употреб­ление пояса Венеры было, таким образом, до некото­рой степени и охраной женщины от самой себя. Но именно благодаря этому пояс целомудрия и служит вернейшим доказательством господствовавшей в то время дикой, разнузданной эротики».



Итак, распростившись с первобытной свободой нравов в средневековье, человечество входит и историю нового вре­мени с солидным запасом слов, объявленных неприличными. И на этом этапе нам все еще непонятно каким способом С Горин. НЛП: техники россыпью слова, означающие священные и фундаментальные для суще­ствования понятия, оказываются непристойными?..

Описание этого перехода дает лингвист В. Жельвис (свя­зывая появление инвектив с магической обрядовой практикой): святое — священное — запретное опасное нечистое непристойное. Давайте проследим эту цепочку но отдельным звеньям.

Первая часть последовательности: святое священ­ное запретное. Почему святое становится запретным? Да по­тому, что на употребление святых и священных понятий в по­вседневности сплошь и рядом накладывается табу «не по­минай имя Господне всуе». Использование святых понятий всуе, в суете запрещено (греховно), поскольку они предназна­чены для священных ритуалов.

Продолжим цепочку: запретное опасное нечистое. Связь «запретное значит, опасное» очевидна от табу всегда исходит некоторая опасность. Столь же очевидна связь «опас­ное значит, нечистое», то есть «опасное значит, употребля­емое нечистью». Отсюда легко понять, почему в народных верованиях нечистая сила разговаривает матом, и для разго­вора с домовым или изгнания нечистой силы тоже нужно раз­говаривать матом Такой язык понятен нечисти значит, он непристоен. (Кстати, еще лет пятьдесят назад матерщинника одернули бы в любой сибирской деревне, и мало кто захотел бы с ним общаться нельзя разговаривать с людьми языком, понятным только нечисти). Вот мы и прошли всю цепочку.

Таким образом, непристойные слова связаны со святы­ми понятиями, базовыми для существования человека. Отсю­да и энергия, мощный эмоциональный заряд неприличных слов но этот заряд имеет знак « минус», поскольку в реакции на него есть элемент реакции на агрессию. Наша задача те­перь выяснить, как можно изменить отрицательный знак это­го эмоционального заряда на положительный. Для решения данной задачи имеет смысл обратиться как к веками живуще­му фольклору, так и к современной литературе, чтобы в пер­вую очередь посмотреть на шутки с применением ненорма­тивной лексики. Шутка, смех это явно положительный эмо­циональный заряд' Надо сказать, что фольклор весьма бережно относится к ненормативной лексике если не дозирует ее но каплям, то В свободном полете хотя бы старается не переборщить. Однажды мне довелось присутствовать на маленьком неофициальном конкурсе час­тушек. Я процитирую частушку, получившую первый приз, в том виде, в каком она была исполнена:





Как у наших у ворот Бобик Тузика ебёт Шишечки, шишечки Сношайтесь, ребятишечки Во второй половине частушки непристойное обозначе­ние полового акта заменено пристойным, чтобы не перегру­зить ее матом; ну, а в первой половине мат был необходим иначе потерялась бы эмоциональность. Конечно, в фольклоре присутствуют и произведения, перенасыщенные матерщиной, но к ним никто никогда не относится, как к особой ценно­сти, ценность представляют (и передаются поэтому из уст в уста веками) именно сбалансированные по мату шедевры на манер цитированного.

Фольклор бережно сохраняет также произведения со скрытыми инвективами. Например, формально текст песни не содержит нецензурного слова, но при произнесении оно появ­ляется в тексте за счет фонетической двусмысленности, игры слов:

«Уху я, уху я, уху я варила!» или «Ох, да ох, уе, ох, уехал мой миленок»; или «Ах, у ёлки, ох, у ели».

Между прочим, неприятие фольклором чрезмерного мата можно объяснить еще и тем, что в обыденной жизни за­ядлый матерщинник довольно скучный человек. То, что он использует для обозначения всех явлений мира только «уни­версальные местоимения», свидетельствует о скудности его словарного запаса либо в связи с недоразвитием личности, либо в связи с ее деградацией. Богатство словарного запаса зависит от функций высших отделов коры головного мозга, легко поражающихся при хронической алкогольной интокси­кации, инсультах и т. п. У больных с симптомами моторной афазии мы сплошь и рядом наблюдаем, что из всего словарно­го запаса остаются только пара нецензурных слов и чтото простое типа «папа, мама, раз, два, три». (Это тоже подтверж­дает сакральность понятий ненормативной лексики). Фольк­лор, естественно, не разбирается в физиологии высшей нервной С. Горин. НЛП: техники россыпью деятельности он интуитивно чувствует принижающий смысл обильного мата и избегает этого.

Таким образом, при изучении нецензурного фольклора можно сделать вывод, что самая любимая народом техника для мата это техника «кавычек» и игра слов. Удачные шутки из этого арсенала обязательно включают в себя защиту от мата может быть, через оформление инвективы как произ­несенной не рассказчиком слушателю, а кемто третьим комуто четвертому. Запомним это и пойдем дальше.

А дальше мы обратимся к литературе чтобы обнару­жить, что многие писатели используют в своих произведени­ях ненормативную лексику. Я намерен здесь ограничиться творчеством нескольких современников, чьи имена у вас, ско­рее всего, на слуху именно в связи с ненормативной лексикой. Это Эдуард Лимонов, Юз Алешковский, Игорь Губерман и Венедикт Ерофеев. (Правда, сначала я все равно процитирую Пушкина, чтобы у нас был образец применения инвективы классиком и великолепным стилистом. Мат у Пушкина элемент стиля:«... Чтоб напечатать «Онегина», я в состоянии т. е. или рыбку съесть, или на хуй сесть. Дамы принимают эту пословицу в обратном смысле. Как бы то ни было, готов хоть в петлю». А. С. Пушкин «Письма»).

И прошу извинить меня, но первых двух авторов я ци­тировать не буду вот почему: мат у литератора может быть эле­ментом сюжета или элементом стиля. У Лимонова и Алешковского мат элемент сюжета: оба они описывают дно (не­важно, харьковское, ньюйоркское или блатное), и они включают мат в литературу только потому, что так разговари­вают их герои в жизни. То есть литература Лимонова и Алешковского зеркало действительности; она ближе к публицис­тике, нежели к «разумному, доброму, вечному». Мат Алешковского и Лимонова мы можем услышать у любого пивного ларька и это неинтересно...

Разумеется, все это только мое личное мнение, а я не литературовед. Наверное, если в жизни есть отбросы, то их можно описывать в литературе... Но здесь я хочу процитиро­вать М. Жванецкого: «Не стыдно копаться в отбросах, мой мальчик. Стыдно получать от этого удовольствие...» Кстати, позицию Алешковского для меня прояснило одно его выска­зывание; дословно не помню, а по смыслу примерно так:

Pages:     | 1 |   ...   | 46 | 47 || 49 | 50 |   ...   | 54 |










© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.