WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!


Pages:     | 1 |   ...   | 9 | 10 || 12 | 13 |   ...   | 39 |
Да, культура для современного самосознания нахо­дится если и не в состоянии самоуспокоенности, то в со­стоянии странного поиска самозабвения, — поиска встре­чи в некий знойный, ясный солнечный день с богом Паном на лесной лужайке. Не с тем, чтобы он вселил в тебя древ­ний, собственно панический ужас, а с тем, чтобы забыться сном, который хоть скольконибудь напоминал бы реаль­ность, — хоть скольконибудь отличался бы от того, что мы видим собственными глазами. Во времени мы легче можем обнаружить искомую территорию ужаса, нежели в пространстве. Для меня подлинный ужас — это единствен­но ужас древний, тот, который живописуют Бакст и Вя­чеслав Иванов, тот, с которым мы лично сталкиваемся едва Terra terrorum ли не только в собственных снах, — там, где ответствен­ ность за созерцаемое положение вещей сведена к нулю, как она сведена к нулю, когда мы беспрестанно переклю­ чаем каналы телевизора. Сегодняшняя ситуация в связи с терроризмом и глобализмом мне не представляется даже исторически уникальной. Навскидку можно найти целый ряд принципиальнейших аналогий в истории. Например, в истории бедного бога Пана, который «умер» еще во време­ на Тиберия, о чем вспомнил в свое время Ницше. Смерть Пана померещилась Тиберию, когда он возвращался после одного из своих походов в Рим, вслед за чем был издан нелепейший в истории указ, гласивший: «Великий Пан умер». Надо полагать, что Тиберий ошибался ничуть не в большей степени, чем Ницше, возвестивший смерть Бога в «Заратустре», и хотя философом он не был, но он видел то, что творилось на его собственных глазах так же ясно как это видел Ницше.

Древний ужас является собою потому, что его пред мет — судьба. То есть потому, что его предмет абсолютен, безотносителен к тому, какова его природа и как мы будем к ней относиться. Даже если мы конституируем вслед за фило­ софами сущность, безотносительную к судьбе, — скажем, эй дос, — то мы лишь подтвердим особенную судьбу нашего новорожденного концепта А поскольку обобществление жизни и мысли всегда связано с ее саморазвитием, то перво­ начальные мифологические времена сознания очень быстро умудрялись исчезнуть в далеком мистагогическом тумане.

Человек очень легко научался идентифицировать себя с си­ лами, сущими по ту сторону хтонических божеств, — ужас перед судьбой сменялся богочинностью и богопочитанием, тем же страхом Божьим. Уже у древних греков, с их олим­ пийским каноном, судьба как будто бы вовсе потеряла для себя место — свою терру в поле по ту сторону Олимпа Более того, в известном смысле Зевс — это вполне трансценден Беседа тная величина. Конечно, он не трансцендентен миру как Сущее с большой буквы, или первосущее. Он и мифологи­чески не первосущий, однако есть элемент трансцендентно­сти даже в мире классического гомеровскогесиодовского мифа. Зевс не просто сохранил ужас перед лицом судьбы, он единственный, кто его сохранил. Он как бы взял на себя ответственность за огромную структуру, состоящую из бо­гов, полубогов, героев, наконец, самих эллинов, самосохра­нение которой было залогом пусть и недолгого торжества человека над судьбой. Человек, постепенно научившись мерить Олимп собственными мерками, сделав олимпийских богов прозрачными для самого себя, обнаружив их злокоз­ненность и безнравственность, совершил страшное дело — он заместил Бога или богов, в данном случае это одно и то же, оберегающей и сохраняющей самого себя стихией. Боги стали для него покрывалом — утепляющим, сохраня­ющим и защищающим. Он, иными словами, идеализиро­вал бытие, превратил сущего Бога в дух, который с любой горы заставлял речки стекать вниз, а не вверх — в букваль­ном смысле в симулякр. «Симулякр», как мы понимаем, вовсе не новейшее словечко. Произошло переключение мысли с Бога на его изваяние. Мы знаем, как разрушился этот посвоему глобализированный и терроризированный изнутри мир, достаточно вспомнить Герострата. Разве он не супертеррорист, просто ради идеи, — и я думаю, не столько идеи попадания в анналы истории, сколько ради самой идеи, «из принципа», — сжегший величайшее из чудес света? Наше время подготавливалось длительно, но мы знаем ступени, знаем элементы подготовки, в кото­рых постепенно вырастал глобализированный мир.

Смерть Бога имеет свои эквиваленты — смерть авто­ра как творца с маленькой буквы и смерть трансценден­тального субъекта(как творца «точек» над обездоленными «i»). Мы спокойно ко всему этому отнеслись, а сейчас Terra terrorum понимаем, во что нам обошелся энтузиазм, с которым вы­растала современность. Эти три смерти — цена за высо­кое Просвещение. При этом мы умудряемся платить дваж­ды, и трижды, и десятирижды, потому что, не заметив эти смерти, прочитывая их «метафорически», мы совершаем, может быть, нечто еще более страшное, нежели то, что привело к ним. По смерти Бога ты превращаешься в онто­логического невидимку и оказываешься решительно никем и ничем. По Ницше, Бога убил тот, кто не вынес Его сви­детельства. Бог — свидетель, вот в чем штука. А самый безобразный человек в «Заратустре» не мог вынести, что­бы видели все, что творится в его душе, точнее — чтобы видели его насквозь. Это обернулось тем, что женщина теперь носит нижнее белье обыкновенно только для того, чтобы ее раздели, а мастер больше не выгравировывает сложнейшие узоры на внутренней стороне замка, потому что все равно их никто не увидит. Все стало либо напоказ, либо вовсе исчезло из поля зрения. Ситуация с автором никак не менее радикальна для пространства нашего су­ществования в целом, хотя как будто бы гораздо более локальна. Потерял, конечно, автор свое живое лицо, он перестал быть тем, кто вносит контекст своей эпохи в соб­ственный текст. Но что же это означает? Это означает существо человека, который принял весь мир за текст, — кажется, Деррида прав и другого шанса у разума попросту не остается, — но когда он начинает в этот текст вчиты­ваться, то видит, что он писался мертвым человеком. Дело не просто в том, что Пушкин потерял свои бакенбарды, тросточку и все, что делает его персонажем своего време­ни. Это тот Пушкин, который ни для кого всем не являет­ся, — настолько, насколько «всем» не является еда в ка­комнибудь национальном ресторане.



И смерть трансцендентального субъекта — наиболее Щемящая тема для современной метафизики. Именно он, Беседа внеположный истине субъект, ответствен за покой, храни­мый нами перед лицом конституированного им мира. Если мир конституирован субъектом, а это утверждает вся клас­сическая теоретическая философия, то по своему собствен­ному существу он действительно зеркален. Либо мы смот­рим в свою рациональность и видим за всем самих себя, либо мы просто лишены разума. Но что демонстрирует в этом смысле террористхудожник, выступая на трансцен­дентальном поле? Он предлагает всмотреться в это будто бы человеческое лицо, скрывающееся за творениями со­временной науки, рациональности, обобществленной куль­туры, демонстрируя, что на самом деле именно открывше­еся чистому разуму человеческое лицо за конституирован­ным им миром вполне автономно по отношению к собствен­ному хозяину. Однажды ты не то что не заметишь «новой утонченности», но обнаружишь, что твое отражение не слишком тебе принадлежит. Оно обладает мерой автоно­мии по отношению к тебе самому. Ты поднимаешь руку, а оно нет, ты улыбаешься, а оно плачет, ты начинаешь при­сматриваться, а у тебя на глазах в зеркале вырастает неко­торое начало, вполне безотносительное к человеку, — то ли рога, то ли хвостик крючком. Через секунду ты превра­щаешься в существо, не похожее ни на что, — в полней­шего монстра, в экран, залитый кровью. В этой ситуации террорист оказывается аутентичным действующим лицом. Если представить все эти территории, порождающие ужас изнутри своей собственной структуры в качестве сцен не сознания, а самой экзистенции, на них будет господство­вать в качестве вечно ожидающегося и едва ли не добива­ющегося аплодисментов террорист.

Николай Грякалов: Откликаясь на разговор о тер­роре, мне бы тоже хотелось высказать ряд соображений, отчасти известных, но не успевших нам еще окончательно Terra terrorum надоесть Их вряд ли можно центрировать в какомто еди­ном проблемном поле, хотя несомненны и линии пересече­ния с уже предлагавшимися к обсуждению темами типа глобализма, политкорректности, разрушения инстанции другого и т. д. Очень близким и симпатичным кажется сюжет Даниэля о том, что объектом террористической активности являются не политические режимы и экономи­ческие порядки, но инстанции гораздо более фундаменталь­ные — первичный раскрой мира, гарантирующий саму возможность его социополитического структурирования. Однако выступает ли это следствием терроризма, или же сам терроризм является лишь одним из эффектов спонтан­ной девальвации этих гарантий? Как мне кажется, вопрос может принять такую фор­му: что в нашем сообществе приводит к непрерывной рас­печатке диспозитива терроризма, естественный негати­визм в отношении к которому ни в коем случае не явля­ется критерием его рациональности, в чем нас пытаются убедить социологические или политологические дискур­сы. Пытаясь освоить его в терминах отчуждения (психо­логического, социального, экзистенциального — в зави­симости от теоретического ангажемента), они оказыва­ются на порядок ниже его имманентной логики. Логики катастрофической, развернутой на территориях транспо­литической психоделии. Именно поэтому, кстати, прова­лились все медиальные попытки синтезировать «чужака» (которого, однако, можно было бы успешно идентифици­ровать в виде, скажем, «арабского террориста» или ка­ком угодно еще). От и очужденного. Его постоянно сдви­гающееся, номадическое распределение следует расцени­вать не как «промах нашего чудесного интерфейса», по выражению Вирильо, но как развитие его собственной логики. Как симптом его аннигиляции под тяжестью собственной монструозности. Неспособность к встрече с Беседа чужаком, его диффузный, ускользающий облик говорит о радикальной девальвации жеста, означивания, инвести­ций власти в социальное тело: медиашаман сталкивает­ся с иррадиацией своего поля в пустоте.





Разговор о медиашаманизме инициирован сменой стратегий апроприации террора социумом. Различие меж­ду «молчаливым» насилием и «словоохотливым» террором ставит вопрос о его риторическом измерении. Другими словами, речь идет о том, чтобы зафиксировать не столько террориста«практика», сколько тот оператор, что произ­водит трансмиссию терроризма в социальном теле. «Конец социальности», проявляющийся в провале всяких попыток замкнуть ее в те или иные дискурсивные рамки, невозмож­ность ее репрезентации в терминах социальноисторичес­ких или политологических дисциплин знаменует собой и конец «традиционной» тематизации негосударственного террора, который понимался как форма политического волеизъявления нелегитимных социальных групп, отсечен­ных от нормативных практик делегации. Каждая террори­стическая практика предполагает определенный «идеаль­ный тип», который не столько ее формирует, сколько вы­ступает как условие возможности ее коллективного пони­мания. Историческая модификация практик террора пред­полагает и модификацию их человеческого носителя (не столько, повторюсь, террориста«практика», сколько той фигуры, которая позволяет сообществу описать террор в том или ином дискурсе и тем самым освоить). Скажем, для террора французской революции таким концептуальным персонажем выступает либертен (и его alter ego — мора­лист), доводящий до логического завершения демарш «ес­тественности» (естественного права, естественного све­та и т. д.), для русской революции и революционного тер­рора — авангардный художник, синтезировавший единый политическиэстетический проект переустройства мира.

Terra terrorum Можно сказать, что и постсовременные манифестации террора также имеют своего концептуального персонажа. ЭТО — массмедиальный шаман, пустая форма медиаоператора, распределяющего насилие по социальному телу и формирующего экзистенциал «аудитории» — симулятивную форму сообщества. «Чтото случилось», отыграл рек­вием по спиритуальному спецназу «левых», оставив лишь социологически гнусное тело тотального пофигизма «мол­чаливого большинства». Одновременно инертное и сверх­проницаемое образование («черный ящик невостребован­ной референциальности»), в которое проваливается соци­альность. Массы всасывают всю энергию политического, не предоставляя ничего взамен, «социальное электриче­ство» поглощается ими безвозвратно. Эффектом массмедиальной эвокации «молчащих масс» выступают «свобод­ные радикалы» («свободные» в структурном смысле нефун­кционального остатка), активность которых расположена вне и по ту сторону возможного диалектического («рево­люционного») снятия или либеральной «гуманизации». Пря­таться — поздно, не прятаться — поздно.

Pages:     | 1 |   ...   | 9 | 10 || 12 | 13 |   ...   | 39 |










© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.