WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!


Pages:     | 1 |   ...   | 10 | 11 || 13 | 14 |   ...   | 39 |

Терроризм следует рассмотреть как один из эффектов системы (формации), наряду, например, с элиминацией разчичия между массовой культурой и китчем, точнее — окку­пацией этим различием каждого культурного знака, его дегенерализацией. По принципу: когда все стало сексом, сам секс растворился и кудато исчез. В этом же ряду и смерть фантазма о преодолении отчуждения (как, впрочем, и само­го отчуждения). Поэтому прав Гройс, проводя различие между модернистским тоталитаризмом и постмодернистским фундаментализмом, если модернистский проект политизи­рует базовое различие (расовое или классовое), то фунда­ментализм должен впервые это различие учредить.

Отсюда и различие в тактиках вместо глобальной Универсальной власти возникает стремление к альянсу Беседа между локальным фундаментализмом и глобальным плю­рализмом. Эта культурная матрица генерирует и различия террористических манифестаций, и следует признать, что линейная генеалогия терроризма скорее запутывает ситу­ацию, чем позволяет ее прояснить: сравнение современ­ных террористических групп (да и где они? Естественнее предположить, что «Хезболлах», «Алькайда», да и сам Бен Ладен существуют только в модусе медийной фикции, по принципу «войны в заливе не было») с «Народной волей»... да даже и с «Красными бригадами», «ФКА» или группой БаадерМайнхофф, означает полную потерю самоотчета в стратегиях генерации терроризма современным социальным телом. Прав Фуко: бессмысленно сравнивать средневеко­вую казнь и новоевропейскую тюрьму, редуцируя их к аб­страктному источнику власти. Так и тут, просто в случае с терроризмом происходит не менее абстрактная редукция к протесту нелегитимных (в этническом, экономическом или религиозном отношении) социальных групп.

Терроризм, как это пытались показать Ги Дебор или Жан Бодрийяр, есть прежде всего зрелище. Используя ситуационистские концепты, можно говорить о стратеги­ях сосредоточенной и рассредоточенной театрализации. Если первая — относимая обычно к «тоталитарным» сооб­ществам — собирается вокруг «центральной клетки» (на­пример, мифологической драматизации «тысячелетнего Рейха»), то вторая функционирует на микроуровне соци­ального тела, воспроизводя различие между насилием hard и насилием soft. Тотальной созерцательности (зрелищности) мира сопутствует радикальное купирование действия. Недавние события в Москве, связанные с захватом мюзик­ла «НордОст», примечательны в том отношении, что они обнаруживают взаимное притяжение терроризма и совре­менного искусства, присутствие которых в социальном теле равным образом задано мерой их позиционированности в Terra terrorum массмедиальных ландшафтах. Рассматривая, по аналогии с Бурдье, эти культурные территории в терминах поля, остается констатировать их совершенную идентичность.

Терроризм необходимо включает в себя два на первый взгляд противоречивых момента: он одновременно медийный аттракцион, стимулирующий воспроизведение системы (формации), и ее мертвая точка (тема «свободных радика­лов»). Терроризм балансирует между этими моментами, будучи настолько же вызовом эквивалентной логике, на­сколько и ее возвышенным апофеозом. Один из знаков апо­калипсиса взрывных сообществ (наряду, например, с клонированием — этим финальным аккордом эквивалентного обмена), необходимое следствие и случайная катастрофа дигитальной культуры. Гипертрофия различий в мультикультурализме привела к радикальному уничтожению «гра­дуса» со всеми возможными последствиями, как их описы­вает Жирар в своей книге о Шекспире и в «Насилии и свя­щенном». Однако насилие жертвенного кризиса, возникаю­щее в результате устранения различий, кажется не един­ственным возможным эффектом. Симулированные различия оказываются саморазрушительным процессом, что мы и видим на примере терроризма. Подобный ход в чемто бли­зок структурной аналитике, которая уже не пытается гипо­стазировать некоторое измерение (экономическое или либидинальное) в качестве инфраструктуры. Грубо говоря, нет смысла спрашивать, что первично — стоимость или фал­лос. Мы присутствуем при эскалации системы (формации) всеобщего эквивалента, одним из порождений которой ока­зываются вирулентные «свободные радикалы». Диалектика замещается эквивалентной логикой клонирования, обора­чивающейся своим собственным катастрофизмом.



Еще одно замечание, которое хочется сделать, воз­можно, и не слишком связано формально с темой террора. Это конец эры другого Не секрет, что другой исчезает с Беседа горизонта мысли. Может быть, не столь помпезно, но, видимо, настолько же неотвратимо, насколько — еще со­всем недавно — с него исчезал субъект. Приходится еще раз «утирать слезы». Современные теории, причем совер­шенно по разным основаниям, «сливают» другого. И это хорошо. Одним из следствий этого процесса стал и закат дискуссий о мультикультурализме. «Неправильные пчелы», о которых любит говорить Александр, ставят нас лицом к лицу с радикальным отличием, одним из блокираторов которого выступала именно безудержная тематизация дру­гого и его права на различие. Причем нужно иметь в виду, что речь не идет об отличии от нас китайца, араба или инопланетянина, но об отличии нас от самих себя.

Современная культура настойчиво пытается имити­ровать другого: в моде, искусстве, политике,сексе. Но как только мы начинаем воспроизводить некий феномен, его всегда уже нет фактически. В этом плане есть основания предполагать, что настойчивая тематизация другого ини­циирована его реальным исчезновением. Мы находимся в ситуации, когда со сцены уходит другой. Поэтому и терро­ризм менее всего выступает манифестацией другого — классового или религиозного, — будучи имманентным катастрофизмом нашего «интерактивного сводничества».

«Страныизгои» — трансполитическая маска друго­го — находятся не снаружи, а внутри мировых гегемонов как место отсутствия, как их нефункциональные вирулент­ные остатки. «Внутренний Ирак» или «внутренняя Корея». Медиашаман, как и его архаический прототип, произво­дит возвратную сборку «страныизгоя» как жертвы отпу­щения, которая, однако (и в этом отличие архаической и медийной боли), уже не вызывает жертвенной центростремительности сообщества. Его замещает чистая психо­делия зрелища. Итак, приходится констатировать почти пол­ную исчерпанность такого экзистенциального и социаль Terra terrorum ного ресурса, как другой. Подобно гибнущим месторожде­ниям, поддержание символической ликвидности другого затребует больше символического капитала, нежели про­изводит. Другой становится очередной фантазматической1 референцией, какой еще недавно была эмансипация (же­лания/производства и его субституций: женщин, негров, гомосексуалистов, инвалидов, животных...). Вот так. Мяг­кое насилие, общество без боли, стерильные отношения, диктат доброй воли... Двигаться прямо в отчаянное забытье — безопасность. Наша интрига состоит в том, что тер­роризм — это никакой не голос другого, который может быть в этой его эффективности выслушан. Если «другое» в террористическом акте способно нести какойлибо урок, то это лишь урок его собственного отсутствия. Не «содер­жание» террористического «сообщения» подвергается массмедиальным трансформациям: форма социального эксцес­са задана спектакулярной формой сборки социального тела. Терроризм — это путешествие по «заданной карте значе­ний», и его мир (как и мир постсовременного «туризма») оказывается полностью аутичным.

Д. О.: Когда мы воображаем себе картографию тер­рора, пытаясь набрасывать контуры его территории, то мы, как мне кажется, упускаем из виду, что всякая территори­альность оказывается эпифеноменом производимого тер­рористами акта. Существует простой и часто задаваемый вопрос: чем являлся бы террор без средств массовой ин­формации? Имеет ли вообще терроризм какуюлибо терри­торию, за исключением той, которую уделяет ему инфор­мационное поле, — а внутри себя оно отводит территорию в высшей степени привилегированную, являющуюся мес­том наибольшего резонанса и усиления первоначального эффекта? Другая сторона этого вопроса: почему именно террорист оказывается самым успешным взломщиком ко Беседа дов доступа в ячейки и каналы массмедиа, почему он так легко и просто становится господствующим персонажем информационного поля, захватывающим и поглощающим его чуть ли ни целиком? Я полагаю, что терроризм в том виде, в каком он существует в наше время, — есть эхоэффект самой информационной среды, мгновенно распро­страняющийся вирус, с помощью которого эта среда про­никает во все новые и новые слои бытия, заражает их вир­туальностью и оплетает имманентной поверхностью тоталь­ной коммуникации.





Терроризм — вброс антивещества, производящий расширение черных дыр на месте человекоразмерного су­щего и обеспечивающий эфемерную тотальность инфор­мации. Нет более безошибочного способа, с помощью ко­торого можно было бы столь же незаметно виртуализировагь мир для нашего собственного взора, обращенного уже не к естественному горизонту вещей и событий, а к искус­ственной, слабо мерцающей горизонтали телекоммуника­ционных экранов. Можно рассуждать приблизительно сле­дующим образом: как замечательно, что я в любой момент могу получать самую свежую информацию — следить за развитием экономического кризиса в Латинской Америке, наблюдать за разгулом стихии на Дальнем Востоке, чуть ли не в прямом эфире видеть падение самолета, узнать температуру в городе Париже... Это ли не подлинная сво­бода, это ли не воплощенная мечта о всеведении? Однако подобная хитроумная уловка срабатывает и держит нас в зачарованное! и лишь до определенного момента — пока мы не почувствуем, что этот мерцающий экран, это свя­тилище анонимного бога никого просто так не отпускает, что никакой свободы нет и в помине, что оно и его жрецы терроризированы изнутри самих себя. И здесь мы пони­маем — гипердостоверность, с которой сопрягается наше восприятие картинок с экрана, уже больше не освещается Terra terrorum естественным светом разума или общим чувством, она светится изнутри какимто странноватым чуждым мерца­нием, рассеянным свечением, в котором произведенные вещи и произошедшие события обретают призрачные об­личья, утрачивая свое подлинное измерение. Террорист в этом отношении наиболее последовательно лишает нас достоверности, укорененной в разуме и в чувствах, он до­водит мир не просто до абсурда, но до полной и необрати­мой потери смысла.

Т. Г.: Со времен Просвещения человечество живет под лозунгом «ничего нет запретного, запрещено запре­щать». С отсутствием табу и запретов человечество так и не смогло справиться. Террористы наносят удар по самой этой невозможности человечества справиться с принци­пом «запрещать запрещено». Оно уподобилось детям, ко­торые вдруг решили стать взрослыми, но не доросли до взрослости Об этом писали Кант и Фуко Это хитрые дети, опирающиеся исключительно на хитрость разума. Терро­ристы чувствуют их слабые места и бьют в те точки, где люди беззащитны, но претендуют на абсолютную власть. Вирильо в одной книжке рассказывает, как одна его зна­комая искусствовед приехала в Аушвиц, где она увидела кости, волосы и золотые зубы замученных людей, и ре­шила, что это музей современного искусства. Мы живем в особенный момент, когда инфантильность, поднявшая­ся до уровня гигантомании, должна быть разрушена са­мым непосредственным способом Собственно, это и де­лают исламисты Я, разумеется, против всякого насилия, однако следует признать, что непосредственность, с ко­торой действуют террористы, это настоящая непосред­ственность Непосредственность, с которой действует телефон, поддельна Чем меньше мы имеем сказать, тем больше пользуемся техническими опосредующими сред Беседа ствами, Интернетом, сотовым телефоном и т д Террори­сты действуют по законам онтологической непосредствен­ности, которую пора уже попытаться осмыслить Они напугали весь мир и вызвали ответную реакцию Какова она.

Pages:     | 1 |   ...   | 10 | 11 || 13 | 14 |   ...   | 39 |










© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.