WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!


Pages:     | 1 |   ...   | 11 | 12 || 14 | 15 |   ...   | 39 |
Мы видим глупую, опосредованную реакцию на пря­мую непосредственность, тщетные попытки защититься простым усилением барьеров Другой реакции и быть не может, ибо собственная жизнь исчезла Умер Бог, умер великий Пан, умер человек, который все время моргает, последний человек по Ницше, и каждую из этих смертей посвоему воспроизводит террорист Н И Любопытно, что терроризм плоть от плоти и кровь от крови самого глобализма На что является откли­ком террор? На безудержный, тотальный террор глобализ­ма — на то, что на самом деле глобализм не имеет разумной альтернативы Как бы мы его ни клеймили, какие бы фунда­ментальные иррациональности и бездарные пустые мифы ни обнаруживали в его основании, тем самым мы его никак не поколеблем Он будет работать и работать, будет переть, как танк, с которым ничего не сделаешь, разве что ляжешь под него Но верно и обратное Ведь террор внутри себя глобалистичен Нет другого такого поля, в котором бы со­шлись все идеологии, все мифологии, все жизненные уста­новки, устои и символы веры В группе террористов вы най­дете вовсе не только арабов или интеллектуалов из Сорбон­ны, — там встречается кто угодно, потому как там действи­тельно есть принцип Эгот принцип, если его называть прин­ципом непосредственности имеет, в частности, следующую отрицательную величину ты должен отречься от своих от­цов и матерей, неважно, откуда ты пришел, христианин ты, мусульманин или иудей Террористов почемуто часто при­числяют к какойлибо конфессии, не понимая, чго им дела до этою не слишком много и бьются они совсем за другое Terra terrorum Если терроризм и глобализм плоть от плоти друг дру­га и если хотя бы одному из них — как будто глобализму — нет разумной альтернативы, то логически получается, что нам следует то же самое признать за терроризмом Я пола­гаю, тут все дело в «Зевсе», то есть в разуме, раздающем собственные атрибуты без должного честного разбора Он еще боится своей судьбы, почему и ведет войска в Югосла­вию, в Афганистан, совершает акты возмездия, — он зна­ет, что иначе может быть идентифицирован и — как файл, возомнивший о себе лишнее, — уничтожен Выход из этой ситуации виртуального абсурда следует, повидимому, ис­кать не в совершенствовании когнитивных стратегий со­циальной идентификации, фискальных и косметических по преимуществу, а, говоря языком экономистов, в переструктурализации герменевтического опыта, демистифицирующей социокультурную разницу потенциалов между его предметным и смысловым содержанием, — в том, элемен тарно говоря, чтобы подумать наконец, как мы будем отда­вать сущему долги — драгоценные анаксимандровские «пени», а не бесконечные кантовские «талеры», которых, как известно, к тому же никогда ни у кого не было У нас в распоряжении — единственно мы сами, под видом тяж­бы глобализма с терроризмом разыгрывающие перформативный акт возмездия судьбы над собственным трансцен­дентальным существом А С Тезис об особой территориальности террора Дает нам возможность провести различие между собствен­но террором как стихией аннигиляции хороших форм, сти­рающей четкую распечатку эйдосов, и терроризмом как не­ким вторичным подражанием, когда хаос заполняет опус­тевшие ячейки организованной социальности, принимая, тем самым, вид целесообразной деятельности Сейчас все политики говорят о разветвленной сети международного Беседа терроризма, о прекрасно налаженной инфраструктуре, позволяющей решать любые финансовые и визовые про­блемы, и в этом есть некая доля истины, — но есть и же­лание во что бы то ни стало иметь дело с четко идентифи­цированным противником, которого можно было бы запе­ленговать и нанести точечный удар. А попытка выдать желаемое за действительное лежит в основе слишком че­ловеческого. Николай Грякалов справедливо обратил вни­мание на интернациональный состав любого террористи­ческого движения, прекрасно сочетающийся с «принципи­альностью» поставленных задач. Здесь характерна фигура Ильича Рамиреса Санчеса, небезызвестного Шакала, который с легкостью переходил от одной враждующей орга­низации к другой, не теряя своей принципиальности. Сре­да террора лишена жестких перегородок именно потому, что дискретность терроризма носит заимствованный харак­тер. Подобно всякому вирусу, вирус террора лишен соб, ственного ДНК, он обретает свою телесность, внося иска­жения в инструкции организмахозяина — инфицирован­ного социального тела. Вот почему террор как таковой не распадается на дискретные террористические акты, он подступает стихийно как зыбление незыблемого. Страх обывателя — такая же манифестация террора, как и взор­ванный дом или захваченный самолет. Бытовое выраже­ние «он меня затерроризировал» очень точно отражает суть дела. Это в нашем случае означает, что границы субъектности подверглись разрыву и размыву — и вот уже мы живем под собою, не чуя страны...



БЕСЕДА РЕАЛЬНОГО (с участием Марины Михайловой и Александра Погребняка) Д. О.: Существуют вещи, сопротивляющиеся опре­ деленности представления, налагаемого на них здравым рассудком. Дабы они обнаружили свою подлинную приро­ ду, их следует оставить на кромке ночи и наблюдать, как сгущаются и расцветают их причудливые тени. Тот, кто неосмотрительно стремится поместить их в предметное поле, попадает в нелепое положение, — у него практичес­ ки нет шансов не взять фальшивую ноту либо не перебрать пафоса. Безусловно, к таким вещам относится и ужас ре­ ального, обозначающий самое крайнее в ряду возможнос­ тей нашего экзистенциального опыта, и даже не столько крайнее, сколько заокраинное. То, что, выражаясь в духе Хайдеггера, перекрывает вершины всякой завершенности и пересекает границы всякой ограниченности. Форма вы­ ражения, сколь бы удачной она ни выглядела, оставляет суть дела невысказанной — под покровом, — и чем форма выражения более удачна, тем плотнее и непроницаемее ткань этого покрова. Ткань, которую в своей исходной эти­ мологии обозначает латинское слово «textus». Беседа Рассуждая об ужасе реального, мы пытаемся удержать в собственных руках и связать воедино нити, разорванные в клочья самим выступающим существом ужаса, сущностно характеризующим реальность. Связность отходит в об ласть иллюзорности или, вернее, самообмана, в который ввергается пародирующий себя трансцендентальный субъ ект, — этот идеальный манекен, оживающий в исключи­тельные моменты ясного и достоверного сознания. Такое существо не обладает неповторимым лицом, во всяком слу­чае до тех пор, пока не испытало подспудно подступающего изнутри всеохватывающего ужаса. Чтобы пережить заокраинный опыт, вовсе не нужно уходить за край самой далекой дали, по ту сторону которого мир, знакомый нам исходя из его представленности в качестве внешней данности, разом­кнет свои тугие кольца. Кольца, смыкаясь в которые он об­наруживает себя в форме представления, а сомкнувшись окончательно превращается в картину мира.

Перешагнуть горизонт можно, обернув даль глубиной и посмотревшись в ночь, о которой как о хранительнице говорит Гегель «В фантасмагорических представлениях — кругом ночь, то появляется вдруг окровавленная голова, то какаято белая фигура, которые так же внезапно исчезают. Эта ночь видна, если заглянуть человеку в глаза — в глубь ночи, которая становится страшной; навстречу тебе нави­сает мировая ночь»1. Нам прекрасно знаком обратный рас­клад — когда мы созерцаем вещи, удерживая их перед со­бой на некотором отдалении в форме предметности и кон­ституируя их в поле сознания. Этот расклад освещен изнут­ри естественным светом разума и представляет собой, оче­видно, день мира. А что произойдет, если некое сущее, ко­торое пробуждено к существованию, к своим дням брошен Гегель Г В Ф Работы разных лет В 2 т Т 1 М, реального ным на него взглядом, какимто невообразимым образом вдруг увидит сам этот взгляд, более того, обратит его внутрь его самого? Пусть даже таким сущим оказываюсь я сам в тот момент, когда вглядываюсь в глаза небезразличного мне человека. В смысле Гегеля раскрывшиеся горизонты мира схлопнутся в пустую точку чистой самости Но остается неясным, почему ночь мира страшна и зачем Гегель особо заостряет на этом слове внимание? Проблема в том, что когда я — как конечное существо — вдруг проваливаюсь в ночь мира — как в исток своей конечности, — я будто бы невзначай заглядываю в глаза собственной смерти. И имен­но здесь обретаю позицию Господина, ибо лишь тот, кто способен посмотреть в лицо своей смерти, понастоящему свободен. Совершенно прав Александр Кожев, утверждав­ший, что для Гегеля смерть есть лишь одна из составляю­щих свободы. Если мне как некой «большой вещи» («Groz dine» в терминологии немецких мистиков) удается хотя бы на мгновение обернуть конституирующий меня всевидящий взгляд в него самого, отменив тем самым определенность собственной формы бытия и приостановив работу негативности, то я лишаюсь всех прочных основ, оказываюсь в си­туации онтологического ужаса. Но эта ситуация абсолютно необходима для того, чтобы человек в полной мере обрел свое присутствие, подлинность и судьбу.





В гегелевском понимании ночь мира тождественна пустому ничто, являющемуся первым определением чело­века, даваемым еще до какой бы то ни было определенно­сти В том числе до определенности сменяющего бездон­ную ночь солнечного дня, в котором вещи принимают при­вычный облик, и ты видишь, что окровавленная голова является всегонавсего причудливо расцвеченной тенью, отброшенной стоящим на столе бюстом Гегеля. Мир тут же облачается в узнаваемые формы — обретает прямую перспективу, необходимую для взгляда, линию горизонта, Беседа разделяющую небо и землю; стороны света, дающие на­правления. Однако если завернуть все эти широко раски­нувшиеся дали внутрь человеческой души, сущее вновь погрузится в ночь мира, в которой царит исконный мифо­логический ужас. Именно настоятельная реальность этого ужаса, этой на мгновение возникающей окровавленной головы впервые конституирует некое сущее, к примеру, бюст Гегеля, а вовсе не наоборот У Хайдеггера существует любопытное высказывание, напрямую касающееся нашей темы. Оно гласит: ужас раз­мыкает мир как мир. Я подумал, от чего защищают и хра­нят нас душные коридоры наших внешних забот, обязан­ностей, представлений и самообольщения, почему мы с таким упорством всю жизнь ходим одними и теми же кру­гами? Быть может, просто из боязни, что если действи­тельно решимся заглянуть в себя, нас сразу накроет «свет­лая ночь наводящего ужас Ничто», по выражению Хайдег­гера. Другими словами, наше обычное существование пред­стает как своеобразная форма малодушия. Я подозреваю, что в этой догадке есть правда, но не вся. Ведь ужас в та­ком случае оказывается имманентен порядку душевной жизни, делается одним из ее проявлений. Получается, что рассуждать об ужасе — это то же самое, что и вести речь о комто, испытывающем состояние ужаса. Однако ничто сущее, строго говоря, не способно повергнуть в ужас, толь­ко — само Ничто. Различные вещи при известной не­точности высказывания могут быть названы «ужасными», а переживание этих вещей — «ужасными» переживания­ми. Но здесь на самом деле проявляется едва заметная ин­фляция понятия, которая на другом своем конце имеет вы­ражения типа «ужасно красивая». Я бы сказал, что у ужаса, особенно в специфическом смысле Хайдеггера, совсем не ужасная, т е. не вызывающая ужас, природа Мир размыка­ется, он перестает быть миром как тотальностью всего не реального посредственно существующего, но одновременно обнару­живает принципиально иное и до того скрытое, — он обна­руживает возможность собственного смысла.

Если ты нашел смысл хотя бы одной вещи, это поис­тине ужасная находка. Я бы добавил — и реальная также. Для знающих ей цену она перевешивает самые блестящие и притягательные сокровища мира. Демокрит прекрасно знал, о чем говорил, когда соглашался предпочесть ее пер­сидскому трону. Он решал вовсе не шуточную задачку — как вырваться из круговой поруки, определяющей отноше­ния между различными сущими? Да и можно ли прервать реактивные ряды причинности, не размыкая мира? Его кольца прочно спаяны в единую неразрывную цепь, в жест­кую взаимообусловленность пассивных толчков, идущих от одного следствия к другому. Повседневное человечес­кое существование устроено именно таким образом — мы кружимся целыми днями по очень ограниченному числу орбит, где можем реализовывать какието жизненные про­екты, чтото изменять в окружающей действительности, с нами могут случаться различные вещи, однако все это входит в допустимую погрешность работы анонимной ма­шины производства мира для нас. Мы не являемся причи­ной собственных действий, то есть не поступаем свободно, поскольку любое наше действие реактивно, заранее задей­ствовано в наличном порядке вещей и ему подчинено.

Pages:     | 1 |   ...   | 11 | 12 || 14 | 15 |   ...   | 39 |










© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.