WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!


Pages:     | 1 |   ...   | 36 | 37 || 39 |

Судьба и воля как «степь да степь кругом», без дорог, направлений и ука­зателей. То ли мы потерялись в безграничной степи, како­вой в отношении российской государственной территори­альности являлась казацкая вольница, то ли степь раски­нулась в нашей душе как просторная «Внутренняя Монго­лия» Различать эти вещи — значит устанавливать при­оритет одной над другой. Одно из имен собственных, оли­цетворявшее для греков едва ли не самый зловещий лик судьбы, Немесида, о которой Вяч. Иванов написал: «Без­ликий лик и полый звук неисповедимого рока», происхо­дит от глагола v?[ia>, разделять. Судьба разделяет. Неспро­ста в языке существуют устойчивые выражения типа «судь­ба их разбросала». Но судьба — та сила, которая, вспоми­ная библейскую притчу, не только разбрасывает камни, но и собирает их. А камни в этом контексте — мы с вами. Камень не ведает руку, его бросающую, так же и мы не узнаём, когда действует судьба. В сущности, речь идет о границах возможного познания, об эпистемологическом срыве. Ведь и в основе призвания, о котором толкует Ге­гель, лежит вовсе не формальное познание замысла Бога обо мне либо предопределенности судьбы, поскольку по­знание необходимо предполагало бы нахождение перво­причины — того, почему дела обстоят так, а не иначе. Но даже если я обнаруживаю в себе призванность и подчиня­юсь зову судьбы, я все равно никогда не узнаю, по какой такой причине я предопределен к одному, а не к другому, почему мне назначено это, а не то. Просто таковы перворазличия бытия и такова обращенная ко мне сторона этих перворазличий.

Расширительно понимаемая воля на первый взгляд представляется чемто, во что можно бежать от судьбы и где можно от нее скрыться. Однако подобного рода бег­ство напоминает мне замечательный анекдот о слуге рыца­ря, в ужасе примчавшемся к нему со словами. «Мой госпо­дин, я только что повстречал на рыночной площади смерть, и у нее была поистине страшная гримаса. Я думаю, она Беседа пришла за мной. Позволь мне срочно бежать, к вечеру я доберусь до Самарканда и там укроюсь». Рыцарь отпустил своего слугу, а вскоре сам повстречал на улице смерть «Зачем ты напугала моего слугу?» спросил у нее рыцарь. «Я и не думала его пугать, — ответила смерть, — я просто удивилась. Ведь я знаю, что сегодня вечером должна встре­тить его в Самарканде». О чем идет речь? О том, что воля заполняет лакуны между назначениями судьбы, во вся­ком случае, поскольку имеется в виду автономная воля субъекта, решающего уехать в Самарканд, но не догады­вающегося, что его решение обусловлено скорее не си­лой воли, а значительно более могучей силой неузнава­ния им собственной участи.

Впрочем, мы отмечали и ту продуктивную амфибологию, которая заключена в русском понятии «воля». С од­ной стороны, принято говорить о специфическом напря­жении или усилии, требуемом для осуществления волево­го акта, — о достаточно высокой степени принудительно­сти. С другой стороны, слышится и прямо противополож­ное — ширь без границ, отпускающая на все четыре сторо­ны, принципиальная множественность рассеивающихся траекторий и горизонтов. Мы вновь пересекаем точку пре­вратности, о которой рассуждали применительно к зову судьбы. Теперь проблему можно сформулировать следую­щим образом: когда я совершаю усилие воли, действую я или нечто во мне? Устанавливаемая автономным внутрен­ним путем целесообразность волевой деятельности, имею­щей в виду то ли власть, то ли знание, то ли истину, явля­ется ли, грубо говоря, тем, чем я хочу обладать, что хочу знать или кем хочу быть? Я полагаю, у нас нет никаких шансов ответить на этот вопрос утвердительно, по край­ней мере до тех пор, пока мы не согласимся, что там, где действую именно я, неизбежны спонтанные уклонения, перемены маршрута и уходы в сторону. Если моя воля — не функция машины власти, знания или истины, тогда я в любой момент способен менять ее по собственному усмот Судьба и воля рению Именно поскольку я невзначай могу проявить сла­бость, выказать незнание или искренне заблуждаться, я есть своим, присущим только мне и никому другому обра­зом. Это моя воля — могучая сила уклонения. Ей соответ­ствует идея вольного, беспредпосылочного странствования, а не целенаправленного маршрута.

Т. Г.: Действительно, «жалко только волюшки во широком полюшке». Протасов у Толстого противопостав­ляет воле свободу. ELevфepia, древнегреческое понятие свободы, обозначает прежде всего свободу передвижения, освоение пространства, внутреннее состояние независи­мого человека. В русском языке этому понятию, скорее, соответствует воля, нежели свобода, в которой присутству­ет оттенок негативности. Не вполне понятно, что если свобода, то от чего? Впрочем, в отношении свободы суще­ствует целый ряд очень важных аспектов. Мы помним еван­гельский призыв: познайте истину, и истина сделает вас свободными. Или слова Великого Инквизитора у Достоев­ского, утверждающего, что ничего больше в жизни чело­век так не ненавидит, как свободу. Самое страшное для человека — это получить дар свободы. Она же и превра­щается в его проклятье. Последняя книжка Ницше, ском­понованная и подготовленная к изданию его сестрой Эли­забет ФерстерНицше, называется «Воля к власти». Поня­тие воли к власти для сегодняшнего мыслящего человека глубоко порочно. Сам Ницше никогда не выделял его в качестве основного. Что это такое, воля к власти? Хайдеггер в своем двухтомнике о Ницше пишет, что воля к влас­ти стремится возвратить то, что вернуть невозможно. Что именно? Прошлое. Невозможно изменить прошлое.

В то же самое время прошлое прочными узами связа­но с разумом. Разум по своей структуре телеологичен, начало и конец в нем совпадают, в противном случае он просто перестает быть разумом. Идея вечного возвраще­ния странным образом проступает из устройства самой его Беседа деятельности Когда Ницше, стоя на вершине Энгадина, постиг существо вечного возвращения, то оно, с одной стороны, обнаружило закон разума, а с другой — совпало с понятием воли к власти. И в этот момент завершилась новоевропейская метафизика. Воля к власти оказалась принципом телеологического разума Окончательно поня­тие воли к власти утратило какуюлибо значимость у Фрей­да, показавшего, что за всяким проявлением волевого уси­лия кроется совершенно иррациональная мотивация, что попытка обосновать свою волю является вторичной раци­онализацией, скрывающей или вытесняющей первоначаль­ный комплекс причин. Человек настолько зависим от бессо­знательного, что разговоры о воле кажутся смехотворными. Рильке, дважды побывавший в России, сравнивает Илью Муромца с Каспаром Хаузером, — чем больше ты остаешь­ся в состоянии сна, тем дальше ты сможешь продвинуться. А это есть момент подчинения своей воли, равно как и ожи­дания другой, более могучей воли, однажды внезапно про­сыпающейся в тебе. Мы говорим о послушании, о том, что нужно оставить свою волю. Об этом говорят все великие религии. Достигается состояние открытости воли Бога. Другое дело, услышим мы эту волю или не услышим Редко мы ее слышим, редко распознаем весточки и знаки от Бога, но пытаемся хотя бы молчание его услышать.

А. С.: Для меня в силу моих детских воспоминаний понятие воли никогда не сопоставлялось с идеей терпе­ния, с теми же советскими образцами типа Маресьева или Зои Космодемьянской, выдерживающей пытки на допро­сах. Для меня понятие воли впервые определилось лет в семьвосемь, когда я, живя в разных городках Средней Азии, наблюдал бродячих фокусников. Это было удивительное зрелище Бродячие фокусники вытаскивали, скажем, крас­носинюю связку платочков, потом делали какоето неуло­вимое движение, и эта связка оказывалась желтобелой При этом они говорили слово «воля» Или, например, они Судьба и воля бросали колоду карт на коврик, и выпадало всегда четыре туза Ровно четыре открытые карты и ровно четыре туза Тогда они тоже говорили «воля» Потом я понял, что, ко­нечно же, это было «voila», но для меня в этом смысле идея воли определилась изначально. Воля — это значит будь помоему. Я с некоторой зачарованностью и ужасом смот­рел на то, как это получается. Я понял, что воля — есть абсолютное произволение. Существует естественный ход вещей, гласящий, что цвета не меняются, а карты выпада­ют статистически. Но воля нарушает этот ход вещей, она волит быть помоему. Именно это и есть «voila».

Я до сих пор уверен, что основное содержание воли таково. Это идея произволения, идея того, что твоя при­хоть, каприз, завиток рефлексии утверждается в качестве некоего всеобщего момента. Только это и достойно поня­тия воли. Все остальное — следование чемуто внешнему, разные степени адаптации и подпадания миру, включая пресловуток терпение Алексея Маресьева и все остальное. Однако после этого я подумал вот о чем — если речь идет о судьбе, то самый опытный иллюзионист неизбежно в какойто момент понимает, что не все является волей в смысле «voila», и самые главные карты выпадают вне зави­симости от его мастерства, его дерзости и его гюбриса. Существуют некие изначальные расклады, которые абсо­лютно неподотчетны ни мастерству, ни степени адаптации, ни даже любым напряжениям гюбриса. Здесьто и возни­кает, на мой взгляд, основная коллизия между идеей воли и идеей судьбы. Судьба — это те карты и те расклады, которые ты не в состоянии выбрать именно потому, что ты даже не знаешь, в чем они состоят, ты сам воспринимаешь их как нечто чужеродное и оцениваемое лишь задним чис­лом. Мне очень запомнилась строчка Фрейда в его работе «По ту сторону принципа наслаждения», когда он сначала описывает работу принципа наслаждения, столкновение с реальностью, а потом вдруг переходит к тому, что нахо­дится по ту сторону Выясняется, что по ту сторону нахо Беседа дится навязчивое повторение, но прежде чем это сказать, Фрейд пишет одну строчку, которую я даже перевел с не­мецкого, потому что она очень точно характеризует смысл дела «Некоторые женщины отличаются предельной само­отверженностью и самоотдачей Они любят своего един­ственного мужчину, но через несколько лет хоронят его в полной безутешности, чтобы через несколько следующих лет вновь похоронить единственного и навеки избранного любимого мужчину» И далее Фрейд замечает «Никто бы не решился сказать, что такая любовь является причиной смерти любимого, но, кажется, именно в этом заключает­ся смысл понятия судьба» Больше он к этому не возвращается Дальше он гово­рит только о навязчивом повторении, но это гениальный ход, потому что он сразу дает понять, что лежит по ту сторону принципа наслаждения, и что лежит по ту сторо­ну принципа воли А лежит там некий изначальный мотив или ритм, который мы можем сознавать или не сознавать, бесконечно жалуясь на неудачи, на то, что опять так слу­чилось Но мы понимаем, что если мы хороним любимого мужчину или любимую женщину, то это и есть простей­ший ритм основного мотива, который и является судьбой Судьба — это мотив, не имеющий никакого постороннего определения Мы обычно говорим, к примеру, о корыст­ных мотивах, о мотивах ревности, но есть мотив как тако­вой — уникальный, изначальный и являющийся в этом смыс­ле судьбой Он представляет собой несколько ритмических попаданий, которые мы обязаны совершить, — не узнать собственную мать, подобно Эдипу, или не опознать себя как причину гибели того, кого ты больше всего любишь Мы и не можем это опознать, потому что оно находится за преде­лами нашего расклада карт Как бы ни была градуирована и распределена наша воля, но основной мотив, являющий­ся простейшим ритмическим рисунком, всегда оказывается принципиально за пределами того, над чем мы властны Даже олимпийские боги, как известно, не властны над этим моти Судьба и воля вом Они совершают свои великие поступки, свои всемир­ные инцесты и даже практикуют, по большому счету, шу­лерство, как деревенский фокусник Но они не в силах укло­ниться от основного мотива, если он есть Это очень важный вопрос — если он есть Потому что люди и отличаются друг от друга присутствием основ­ного мотива, именуемого судьбой и обладающего простей­шим, но неотменимым глубинным ритмическим рисунком Либо у них имеются лишь разные посторонние мотивы, свя­занные с волей, с поверхностной очарованностью блеском этого мира Но тогда речь о судьбе и не идет Судьба воз­никает именно тогда, когда обнаруживается рассогласова­ние между твоей прекрасно действующей волей, которой ты якобы все можешь себе позволить — и четыре туза вы­падут, и везде тебя примут, и всюду ты будешь желанным гостем, — и тем, что все равно твой любимый умрет и слу­чится то, что случится Потому что это и есть внутренняя песня, которая о тебе задумана и спета, это и есть замысел о тебе, это и есть судьба, от которой никуда не денешься, как бы ты ее ни приветствовал и ни узнавал В этом отно­шении мы все помним слова Марины Цветаевой, которая говорит «Но птица я, и не пеняй, что легкий мне закон положен» Можно умиляться этому легкому закону, тому, что ты волен перелетать с дерева на дерево, но если заду­маться, то слишком много таких людей, которым легкий закон положен Это не так интересно, как кажется на пер­вый взгляд Легкий закон являет степень забвения бытия, доста

Pages:     | 1 |   ...   | 36 | 37 || 39 |










© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.