WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!


Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |   ...   | 39 |

Н. И.: Взвешивая на внутренних весах Россию и Запад — несопоставимые вещи, потому что одна из них, принятая за реальность, сразу обращает в миф другую, и в точности до наоборот, — мы занимаемся очень странным Беседа делом. Существо этого взвешивания, как и собравшая нас сегодня задача, мне представляется исключительно зага­дочной. Почему вопрос о русском для самого русского от­крыт, как открыта незаживающая рана? Почему не явля­ется проблемой для американца быть американцем, для англичанина — англичанином и для африканца — афри­канцем? У них нет проблем даже с идентичностью, потому что эти проблемы так или иначе сами собой решаются судьбой. Да, ты родился на этой земле и под этим небом и вынужден с этим считаться. Ты не обязательно должен этому радоваться, и мне не кажется, что существует не­кий искусственный императив «любви к родине», о кото­ром у нас с самого начала шла речь. Эта любовь, как, повидимому, и любая другая, свободна от подчиненности какимлибо императивам. Но если она рождается, то рана мгновенно открывается. Возможно, это нюанс, но вы зна­ете, этот нюанс сродни непроходимой топи или обрываю­щейся за спиной пропасти. Не пропасти между Да и Нет, Востоком и Западом или варварством и культурой, а про­пасти между тончайшими мерами совершенства. Есть пре­красный английский анекдот по поводу такого рода тонко­го различия: «В чем разница между хорошо воспитанным человеком и джентльменом? Хорошо воспитанный чело­век, зайдя в мужской туалет и обнаружив там женщину, скажет: "Простите, мадам", и выйдет. Джентльмен, конеч­но, тоже выйдет, и прежде тоже извинится, но при этом скажет: "Простите, сэр"». Воспользуюсь мотивом другого анекдота, французского, и переведу его на нашу почву: «В чем разница между хорошо образованным русским и интеллигентом? Никакой, поскольку они оба носят шля­пу. За исключением, разумеется, интеллигента — он но­сит шляпу под колпаком». Именно в подобных нюансах, над которыми можно смеяться и от которых запросто мож­но отмахнуться, обнаруживается нечто подлинное и даже Русский хронотоп самое главное — то, с чем живет каждый, кто считает себя русским, в чем заключен источник тяги или отталкивания, испытываемых к русским во всем мире, а равно и того смущения, которое русские чувствуют по отношению к самим себе и к своей земле.

Элемент абсурда, изначально заключенный в будто бы самоочевидной соотносимости двух вещей разного рода или двух родов одних и тех же вещей, наталкивает по край­ней мере на два вывода — негативный и позитивный Не­гативный вывод касается неизбывности и пустяшности тяжбы между славянофильством и западничеством, по­скольку она сродни выбору, который осуществлял былин­ный Илья Муромец на перекрестке: жену обрести или коня потерять. Россия слишком постоянная и трансцендентная величина, чтобы отличаться от самой себя в зависимости от того, по какому пути она пойдет. Конечно, очень многое в России меняется, но это изменение возможно лишь в поле абсолютно неподвижного целого. Как в случае Ахилла, который никогда не догонит черепаху, потому что он про­сто никуда не торопится, но особенно не торопится дого­нять «черепаху». Россия — существо, которое до срока, пока не исполнится «тридцать лет и три года», никуда с печи не слезет. Не то что вслед за ползучим космополи­тизмом Запада или традиционализмом Востока, но и за собственным летящим паровозом. А если и устремляется с максимальной скоростью, то один Бог знает, куда и поче­му Нечего и говорить, что со стороны это будет выглядеть довольно выраженным абсурдом. Но есть и позитивный вывод. Возможен некоторый исторический урок, который Россия преподносит миру и отчасти самой себе и который может быть прочтен в форме позитивной задачи мирового духа. Существует разница не только между хорошо обра­зованным человеком и джентльменом, но и между хорошо технологизированной, духовной темперированной реально Беседа стью и живой идеей. Идея лишь на первый взгляд, в отли­чие от всякой реальности, не имеет видимой судьбы. Точ­нее, нам вслед за Платоном кажется самоочевидным, что если она не имеет судьбы по идее, поскольку с идеей ниче­го — по идее — не может произойти, то тем более с ней ничего не произойдет и наяву. Может разбиться прекрас­ный горшок на твоих собственных глазах, но не прекрас­ное как таковое. Однако опыт России является не только опытом экстерриториальности по отношению к преступ­лению и наказанию человеческого духа, но и опытом экс­традиции идеального — выброса его в событийную ат­мосферу истории.



Русская земля действительно является скорее небом, чем собою, и скорее землей горящей, чем плодоносящей, и скорее морем, где можно утонуть, чем камнем, о который можно голову разбить. Экстрадиционность духа есть та же экстемпоральность, которой является всякая вечность, только прочитанная в терминах живого времени. Верно, что русское самосознание является манифестацией впер­вые творящего здесь и теперь мир демиурга, если не Бога. Насколько остро переживание вещего слова — слова, тво­рящего вещи этого мира, настолько же ясно и понимание апокалиптической тотальности сущей вокруг и надвигаю­щейся извне тьмы, или чумы, или ничто, или конца света, грядущего буквально через мгновение. Собственно говоря, в невозможности ритмики перехода самосознания от пафо­са первотворения к пафосу последнего конца, возможно, и проистекает то, чем «русский дух пахнет». Удивительная вещь, что он вообще пахнет. Вид вида не имеет В пещеру пещерный запах не доносится И дух не может иметь духа, субстанция которого бы «пахла». Да, Баба Яга чует русский дух, но, кажется, эта добавка духа к духу и есть то, каким образом небеса опускаются на землю и превращаются в нее с тем, чтобы обрести имя русской земли, — вовсе не един Русский хронотоп ственно предмета политического или социального самоот­чета, гордости или скорби, но намеленного и неумолимого пространства, делающего возможным размышлять и воз­жигать друг друга самыми важными и невозможными ве­щами на свете, от мирового долга до всеобщего блага, от абсолютной живописи до тотальной метафизики, и — толь­ко в назидание и для примера — пригоршнями забрасы­вать постсовременность свидетельствами ее эпифеноменальности.

Не знаю, насколько все это о нас, однако ведь и мы — из «сна Татьяны». И если он сегодня обернулся Татьяниным столом, то стоит лишь понять, как это случилось, чтобы понять, кто за ним сидит, кроме, разумеется, Татьяны и нас, смотрящих на «себя» из зеркала.

БЕСЕДА 2 НАВАЖДЕНИЕ ГЛОБАЛИЗМА А С Тема глобализации является в последние де­сятилетия не то что даже самой популярной, — сказать так значит ничего не сказать Она служит абсолютно рас­хожей, разменной монетой почти всех типов интеллекту­ального общения Куда бы мы ни попали, как только мы добираемся до разговора, считающегося сегодня серьез­ным, эта тема всплывает Во всяком случае, так было со­всем недавно, до известных событий в Америке, которые стали привилегированной эмпирической точкой для нача­ла нового метафизического отсчета Такие точки вброса метафизика всегда вынуждена заимствовать, иначе маши­ны абстракции рано или поздно начинают работать на хо­лостом ходу Что же бросается в глаза в условиях изме­нившейся панорамы.

Прежде всего, мы обнаруживаем, что совокупность проблем и размышлений, которая обычно пристегивается к идее глобализации, отличается предельной содержатель­ной скудностью Можно даже сказать, что никогда еще человечество в своих попытках обобщения и поиска сверх­смысла не опускалось до столь низкого примитивного уров­ня, как сегодня Впервые утопия, которая по определению Наваждение глобализма должна быть грандиозной, поражена вирусами доброволь ного мазохизма, малодушия, отказа от сверхзадачи По сути дела, единственный проект глобализации, достойный упо­минания, был предложен Николаем Федоровым, полагав­шим что небратское состояние способно прекратиться лишь в том случае, если общее дело, которое будет предложено всему человечеству, окажется того достойно Но тогда это общее дело должно быть ни чем не меньшим, как прекра­щением смерти всех живущих и восстановлением жизни всех умерших Минимализм воображения демобилизует волю, что с неизбежностью ведет утопию к профанации Результат у нас перед глазами Речь идет о какомто кол­лективном наваждении или коллективной галлюцинации, связанной с тем, что принцип реальности оказался вдруг не столь насущным, не столь требующим внимания к себе, и стало возможным вновь скатиться к расфокусированию, к некоему вселенскому благодушному мечтанию, пророком которого мог бы считаться тот же Манилов или преслову­тый кот Леопольд, призывавший всех жить дружно Скажем, принято полагать, что существует некая транснациональная всемирная экономика, которая больше не опирается на изначальные показатели производитель­ ности труда и не апеллирует к готовности рискнуть своим состоянием, благодаря которым современная цивилизация, собственно говоря, и возникла Вдруг оказалось, что несо­ измеримо более важное значение имеют курсы нацио­ нальных валют и всевозможные биржевые индексы Все новая и новая степень виртуальности замещает реальные отношения производителей продукта, и дистрибуция вещей уперлась в какойто странный экран, где фигурируют дав­ нымдавно отвлеченные от реальной жизни показатели — показатели чистого виртуального производства, не имеющие никакого отношения к экономике. Беседа Это можно сравнить с довольно простой вещью. Пред­ставим, к примеру, что врачи изобрели какойнибудь дат­чик наподобие часов, который показывал бы интегральное самочувствие каждого человека. После этого они ориенти­ровались бы только на показания этого датчика, отражен­ные на дисплеях. Они бы забыли, что значит выслушивать пациента, как делать операции и разные процедуры. Авто­регуляция могла бы осуществляться через датчик — более того, появилась бы возможность говорить о совокупном здо­ровье Великобритании или ЕЭС. Так могла бы выглядеть глобальная медицина по аналогии с современной экономи­кой. И вдруг выяснилось бы в какойто момент, что при­борчик подвержен случайным колебаниям и не реагирует на запросы. Вот тогда бы медики спохватились, но было бы уже поздно, потому что уже нет хирургов, нет терапев­тов, а есть только компьютерные специалисты, считываю­щие показания датчика. Некоторый обморок медицины был бы сопоставим с тем, что произошло с экономикой. Эконо­мика настолько нарастила свои виртуальные измерения, что давнымдавно забыла самое главное — готовность риск­нуть своими деньгами, готовность создать рабочие места и т. д. Последний экономический кризис это нам подтвер­дил, хотя и недостаточно четко и очевидно. Потребовалось более сильное столкновение с реальностью для того, что­бы морок и наваждение наконец развеялись и чтобы стало ясно, что ни на чем не основанные сверхсовременные про­изводства гденибудь в Малайзии, на Тайване или в Индо­незии есть просто чистая фикция, бред воспаленного вооб­ражения. Первый звоночек не услышали, наконецто услышали второй звоночек. Обнаружилось, что так назы­ваемая всемирная транснациональная экономика в значи­тельной степени состоит из воображаемых структур — из расфокусированного, склонного к бреду воображения, ко­торое слишком далеко ответвилось от реальных событий.

Наваждение глобализма То же самое произошло в одной из последних ситуаций переоценки компьютерных технологий, которые в течение десяти лет непрерывно возрастали в цене и отражались в так называемом индексе Насдак. Все думали, что Интер­нет — это решение многих проблем, как коммерческих, так и коммуникационных, что в конечном счете все можно будет делать по Интернету. Наконецто мы поняли, что не все, что Интернет представляет собой в известной мере огромную помойную яму. Предпоследнее падение котиро­вок высоких информационных технологий также нам по­казало, что наваждение пора стряхнуть. Но окончатель­ным способом стряхнуть наваждение стали события 11 сен­тября. Выяснилось, что проекту слишком дешевой глоба­лизации, не опирающемуся ни на что, кроме разгорячен­ного воображения, в конечном счете ничего не оставалось, как рано или поздно столкнуться с принципом реальности.

Обращаясь к простой аналогии, можно представить, что вот мы идем по улице, о чемто мечтаем, пребываем в своем мире, ничего не видим вокруг, и вдруг нас окликают по имени или мы больно стукаемся о столб. Нас окликну­ли по имени и довольно больно стукнули. После этого сра­батывает команда «стряхнуть наваждение», сбросить мни­мые формы единства, которые представлялись многим ин­теллектуалам чуть ли не действительным восхождением к единству всего человечества. Оказалось, что единство та­ким образом недостижимо. Лопнул виртуальный пузырь воображаемой экономики, лопнул и виртуальный пузырь воображаемой коммуникации, которая тоже была комму­никацией не по существу, а лишь перечислением самых бессодержательных общих мест.

Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |   ...   | 39 |










© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.