WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!


Pages:     || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 15 |

http://anthropology.ru/ru/texts/malinov/walks.html

Малинов Александр Валерьевич

Предрассмертные прогулки

Малинов А. В. Предрассмертные прогулки. СПб.: «Алетейя», 2000

 

Книга представляет собой сборник эссе о русских сказках, в которых рассматриваются сюжеты, связанные с темой смерти, ее образами, символами и фигурами. Ирония, гипербола и пародия — основные приемы, использованные в работе.

© Издательство«Алетейя» (СПб.), 2000 г.

© А. В. Малинов, 2000 г.

ISBN 5893292073 Содержание Предрассмертные прогулки Малинов А. В.

  Оглавление Следующая [ Части: 1 2 3 4] Посвящается моим духовным сотрапезникам От автора В сборник включены эссе о русских сказках, объединенных общей темой, единым взглядом, выбирающим в сказочных сюжетах то, что относится к смерти. Образы, символы, герои, знаменующие и олицетворяющие в сказках смерть, — главный предмет этой работы. В то же время экипированная сказкой смерть, по возможности, не выводится за пределы повествования. Явления смерти следуют пути, предопределенному им сказкой. Отсюда и основной метод — не анализ, а описание.

Исходным проообразом описания в сказках выступает дорога. В самих сказках многое происходит в пути: встречаются волшебные помощники, приобретаются чудодейственные презенты… В дороге, по мере продвижения, визуализируется и смерть. Необходимо без остановки, на одном дыхании проскочить Смерть, а потом описать кинематографическое мельтешение ее образов, даже если для этого потребуется пройти по сказочным тропинкам несколько раз. Поэтому прогулки — это определение жанра, выражающего стремление к необременительному, бездумному, блуждающему, проходному чтению.

Фрагменты этой работы были опубликованы ранее в третьем выпуске альманаха «Вече» (СПб., 1995) и во втором выпуске международных чтений по теории, истории и философии культуры «В лабиринтах культуры» (СПб., 1997).

Часть первая Фуфуфу… БабаЯга Со времен Сократа, волею судьбы (живи он на дватри столетия раньше) не угодившего в реестр древних мудрецов, философию считают предуготовлением к смерти. При внимательном рассмотрении в историкофилософский микроскоп, можно было бы усомниться в принадлежности Сократа к рангу мудрецов, не влезающего в их корпоративную тогу и требующего себе особый — философский — хитон осужденного на смертную казнь развратителя молодежи и изобретателя новых богов. Но тот же скрупулезный анализ вовсе не повредит, в отличии от постатейной переатрибутации Сократа, установлению тесной, кровной связи смерти как с мудростью, так и с любящей ее философией. Смерть в качестве боевой награды прекрасно смотрится и на мундире мудреца, и на мантии академического философа: «За победу над смертью!», «За взятие Того [8] Света!» да и звание типа: «Заслуженный Смертолюб» или «Народный танатолог» синонимически пристраиваются и к философу, и к мудрецу. Незапатентованный должным образом сократовский даймон говорит голосом иного мира. А поднаторевший в обыденной практике мудрец, словно взгромоздясь на пик жизненного пути и обозревая оба его конца, вещает от имени запредельных истин, излагая правду мира, оттененную его мнимым (или подлинным) концом. Должно быть, это льстит самомнению философов: все думают о жизни, о преходящем, быстротечном, сиюминутном, а вот они — истинные мудрецы — помышляют о смерти — вечном, безусловном, самом главном и, следовательно, самом важном. Но почему смерть — это Вечное, Истинное, Главное и Важное? Может быть, это досадная оплошность, пустячок, несчастный случай, разрушающий бережно создаваемый в течение жизни мир. Смерть вмешивается в жизнь, вредит, смешивает карты, расстраивает планы. Она, как зубная боль, портит существование, но, в отличие от последней, неизлечима, необратима, бесповоротна. И это все, что отличает смерть от досадных моментов жизни и делает мысль о ней такой важной? Мало ли, что в жизни случается неповторимого, смерть лишь завершает этот ряд. Бесспорно, смерть необратима, но почему, думая о ней, я размышляю о чемто подлинном и вечном!? Почему все «высокие» и «положительные» смыслы не могут ужиться по эту сторону существования? Почему оборотная сторона вещей — истинная? Почему сущность сокрыта, запрятана, а ее явление представляет собой лишь обманчивый и вводящий в заблуждение облик, блик, лик? Как же безобразен должен быть такой мир! Каким же он должен быть [9] неприспособленным для жизни! Одним словом, не жизнь, а страдание, вечное мучение или борьба: за выживание, политическая, классовая, вооруженная и т.п. «Исподняя» сторона мира, т. е. та, где правит Смерть, напротив, воплощает все самое лучшее и ценное. И как люди еще живут в этом мире, почему не слушают столь озабоченных собственной неминуемой кончиной философов? Что их держит? Давно бы умертвили по аскетическим методикам свою плоть, записались бы на прием к «заплечных дел» мастеру, практикующему гуманистические способы отправки на тот свет. А для начала можно было бы ввести в школах в качестве предмета прикладную танатологию или сделать харакири олимпийским видом спорта.



Но чтото не ладится у философов в их попытках отмерять все правды и истины от смерти. Смерть, наверное, слишком негативна, чтобы можно было на ней выстроить даже не жизнь, а заманчивую философскую теорию. Смерть слишком трудна и недоступна для слова и мысли, слишком невразумительна и невнятна для познающего ума. И все, что мы говорим о ней, мы сами же себе и вменяем, а точнее, выдумываем, фантазируем. В силу этого, постольку поскольку философия есть помышление о смерти, она есть сочинительство. Мы придумываем собственную смерть, занимаемся некродизайном, материал для коего черпаем из многих источников и, прежде всего, из сказок.

В отличие от других вопросов, исконно причисляемых к философским, говорить о смерти приятно. Можно «послать к черту» (ибо он, без сомнения, в этом вопросе самый сведущий) всех досужих знатоков. Но, так как идти на компромисс со своей душой страшно да [10] и опасно, а Искуситель, как это часто бывает, обманет в очередной раз и не явится на встречу, то вернее будет заняться поиском смерти в одиночку. Можно задаться вопросом о том, что же мы думаем о смерти или о чем мы говорим и в каких формах это выражаем тогда, когда говорим о смерти, а для этого придется заглянуть при помощи естественного света разума в потемки души и вывести на свет божий те образы или темысимволы, которые олицетворяют для нас смерть. Собственно, и выводить их не надо, они рядом, под рукой, нужно только бросить и задержать на них взгляд — украдкой посмотреть на них в психоаналитическую щелочку — и увидеть то, что оседает в тайниках сознания, на задворках души, оставляя ядовитые и кровоточащие страхом следы. Образно говоря (а только образно о смерти и можно говорить), представления о смерти уплотняют душу до тех пор, пока она не становится неотличимой от косной материи и, тем самым, от самой смерти. Испаряется душа, невыдерживающая борьбы со зноем жизни, и оставляет лишь осадок, перед которым сама же раньше трепетала. В этотто ссохшийся до размеров заветного колодца океан мы и должны закинуть феноменологический невод в надежде поймать всезнающую царственную рыбку.

Писать о смерти — все равно, что писать о будущем, только уже не измышлять факты биографии, а излагать собственную судьбу, в которой то, что мы называем жизнью, оказывается не более чем присказкой, непосредственно сказке предшествующей, но с ее содержанием никак не связанной.

«В то давнее время, когда мир божий наполнен был лешими, ведьмами да русалками, когда реки текли мо [11] лочные, берега были кисельными, а по полям летали жареные куропатки, в то время жилбыл царь по имени Горох» [1].

Смерть — еще одна сказка, рассказываемая самому себе на последнем вздохе. Связь сказки со смертью не ограничивается чисто формальной причастностью обеих к миру фантазии (с чем вполне обоснованно можно поспорить). Смерть занимает в сказке центральное место. «Сказка отражает в основном представления о смерти», — утверждает В. Я. Пропп [2]. Смерть довольно органично вписана в сказку. Уберите все, что в сказке связано со смертью, все, что говорит и намекает на нее, и от сказки ничего не останется. Исчезнут не только волшебства и чудеса, но и обезличится сюжет, а вслед за ним расстроится, «рассыплется бредом» и сама повествовательная форма — сказ.

Итак, на что же смерть может быть похожа? Или, другими словами, в каких образах и представлениях смерть проявляется в сказках, с какими темами и сюжетами она связана? Нас не будут интересовать те или иные истолкования сюжетов, их объяснение и сведение к какимлибо инородным для сказки сферам. Понимание сказки «извне», будьте история, этнография, мифологическое мировоззрение, социальные предпосылки и проч., элиминирует ее метафизическое значение в качестве «источника» смерти. Нас интересует не столько то, откуда произошли те или иные представления, [12] образы, сюжеты в сказках, как они туда проникли, рав.но как и телеологически переформулированный вопрос: для чего, ради чего все это в сказке говорится, что она отражает. Нас занимает общая картина, всеобъемлющее представление, которое возникает при знакомстве со сказкой. Нас интересует не на какой земле протоптаны неведомые дорожки, а куда они ведут, не на что похожи следы невиданных зверей, а кому они принадлежат. «Какой отклик сказочное Лукоморье находит в нашем сознании?» — вот что интересно.





Собранные А. Н. Афанасьевым под общим заглавием «Народные русские сказки» тексты очень различны. Есть сказки о животных, волшебные сказки, былички. В зависимости от этого «смерть» также неоднородна. Мы же попытаемся установить некое среднее, общее представление о смерти, вернее, набор тем и образов, в которых смерть изъясняется. Необходимые теоретические пояснения и обобщения будут, по возможности, выводиться из самих сказок безотносительно к другим видам универсумов (культурному, обыденному, научному…), с которыми сказка безусловно связана, и которые, несомненно, способствуют ее пониманию, но в нашем случае лишь замутняют общую живописную картину изображенной в сказке смерти. Неизбежные «умственные отправления» (В. Г. Белинский) будут носить исключительно служебный характер, а все внимание будет уделено своеобразной и особенной «цветущей сложности» (К. Н. Леонтьев), называемой нами сказкой, а точнее, тем ее образам и сюжетам, которые связаны с темой смерти.

Нужно забыть все знания, доставшиеся нам «от пращуров и предков» (М. О. Гершензон), и посмотреть на волшебные повествования просто, открыто, непред [13] взято. Уподобиться сказочному Дураку, Простофиле, бездумно вычитывающему из предлагаемых текстов лишь то, что относится к смерти, и тогда нашему взору предстанет яркая и многоликая картина сказочной смерти. Это живописное полотно вовсе не будет походить на произвольно синтезируемую на основе незатейливых сказочных сюжетов «волшебную метафизику» (Н. Б. Иванов). Это будет скорее некая «китайская энциклопедия», обнаруживающая Тождественное в пределах самого великого Иного (за исключением, пожалуй, архаического сознания) — смерти. Смерть явится в обличий Простоты, Обмана, Обратимости, Убийства, Платы, Обряда, Членовредительства, Воды, Сна, Голоса; она укажет на свои Мотивы или Причины, обнаружит свой Идеал и Несчастливый Конец, предъявит Материальные Символы и Меру Смерти, предстанет как Топос и связанное с ним Время, сделает губительный реверанс в лице Рассказчика и своих многочисленных Фигур (Ворон, демонические старики. Змей, ЧудоЮдо, Вихрь, Кощей Бессмертный, Водяной Царь, КотБаюн, БабаЯга, Мертвецы, Черти), коварно улыбнется в обликах Женских Персонажей, продемонстрирует свое отношение к Герою и под занавес танатологического паноптикума коснется Морали, Страха, и окончательно сгинет, диалектически снимется в Веселье.

Даже невнимательного читателя, безусловно, поразит простота и легкость встречающихся в сказках смертей. Сказочные герои быстро и легко умирают, быстро и с легкостью убивают. Причем, метаморфозы от мертвого к живому и от живого к мертвому не сопровождаются сетованиями на бренность и скоротечность земной жизни, смерть близких не вызывает безутешного горя… [14] Создается впечатление, что между живым и мертвым нет принципиального различия. Жизнь и смерть — явления одного порядка. Повод для убийства может быть самый, казалось бы, пустяковый: «Без спросу в шатер вошел, без докладу выспался, можно тебя за то смерти придать» (Аф., 161). Умереть можно с тоски: «я с кручины умру» (Аф., 156). Чаще всего убивают из зависти: «Пожалел бы тебя, да за то убью, что тобой девки хвалятся» («ЕрусланЛазаревич»); старшие сестры из зависти убивают в лесу младшую сестру или брата (Аф., 569 и др.). Смерть не ведает возрастных различий. Ей покорны все возрасты. Собирая ягоды в лесу, сестра убивает брата (Аф., 244). Дети режут друг другу головы ради родительских посулов, выказывая завидную жестокость и хладнокровие.

Pages:     || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 15 |










© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.