WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!


Pages:     | 1 |   ...   | 8 | 9 || 11 | 12 |   ...   | 15 |

Уже сами окрестности царства мертвых — дремучий лес (почти что заросли мечты — дремы) — навевают усталость, томление и сон. Сон одолевает героя в избушке бабыяги, когда он слушает волшебные гусли (Аф., 216), часто бабаяга сама предлагает путнику выспаться и лишь по утру поведать цель своего путешествия. «Засыпание в избушке яги немедленно влечет за собой смерть… Самый лес — волшебный и вызывает неодолимую дремоту» [7]. Словно гранитной глыбой или мраморной плитой смертельно придавливает сном и клонит к материсырой земле. Сон напускает котбаюн прежде чем убить путника (Аф., 215); перед боем на калиновом мосту около героя пляшет кувшинчик, навевающий соннаваждение (Аф., 136). Бабуягу или Змея иногда убивают сонными (иначе с ними не справиться).

Сон как оружие, как средство расправы удобен тем, что спящий герой слаб и беззащитен. В таком состоянии отдыхающего в чистом поле перед возвращением домой героя убивают братья. Каменный сон, навалившийся на богатыря и раздробивший при помощи злопыхателей его тело на множество кусочков, можно смыть, словно по наитию Фалеса, волшебной водой, ведь сон — это образ обратимой смерти, а сновидение — состояние готовое к пробуждению, к возвращению в жизнь, задний ход к реальности. В течении сна, как во время жизненной паузы или повествовательного антракта, накапливаются и восстанавливаются силы. Крепким сном спит герой перед битвой со Змеем (Аф., 125, 171 и др.) и просыпается от горячей слезы спасаемой им красавицы. Еще дольше (от трех до двенадцати суток) спят богатыри и богатырши после битвы (Аф., 155, 233 и др.).

«Сонный что мертвый!» — заявляет герой одной из сказок Белый Полянин (Аф., 161). Но наиболее ярко близость смерти и сна демонстрирует традиционная речевая формула воскресшего героя: «Как же долго я спал!» — на что ему отвечают: «Век бы тебе спать, кабы не я…» Различие между сном и смертью представляется чисто экстенсивным: смерть — вечный сон, а сон — временная смерть. Смерть мыслиться как преодолевший время, «выпавший» из времени, слишком затянувшийся сон.

Погрузившись в сказку, словно укрывшись густым и теплым сновидением, мы, как будто, умираем, выходим за пределы сущего и соответственно меняем имя. Теперь, отрекомендовавшись поновому, например: «Никонец, с того свету выходец» (Аф., 391) (надо понимать, сослуживец Чорта или Змея) вполне обоснованно можем заявить, что знаем смерть лучше, доподлинее, ибо если «во время» смерти нечто и происходит, скажем, в сознании, то это нечто похоже на сказку. От сказки во многом зависит то, в каком виде явится смерть. Будет ли это неприятная костлявая старуха или многоглавый Змей, огненный конь или долгий путь в неизвестное (тридевятое царство?).

Сказка — хорошая пища для голодных кочующих орд нашего воображения. Переваривая сказочное прошлое на веселом пиру за праздничным столом по соседству с переодетым бесом и сонным от хмеля богатырем, мы всегда можем повернуть назад, не ловко выпростав непослушную ногу (чтоб тебя…), и вернуться в жизнь, оставив на входе как пугало свое мнимое богатырство и гиперболические (по преимуществу чревоугодные) пристрастия. Вдохнув после очередного оборотничества отрезвляющего здравого смысла, не трудно заметить, что смерть не относится к строю сущего. Это «иное» по отношению к сущему. «Отталкиваясь» от смерти, сказочная держава обретает собственные границы и определенность. «Сталкиваясь» со смертью и одолевая ее, главный персонаж сказки становится Героем, запуская попутно литературный сюжет. Меонический состав смерти не приводит к утверждению несуществования, отсутствия, но, напротив, способствует оформлению, полаганию волшебного мира. Смерть окружает, обволакивает и пронизывает практически все, что происходит в сказке, не сливаясь, однако, с тем, что она объемлет, и способствует лишь оформлению, определиванию сугубо сказочной (в данном случае) тематики. Кроме того, расточая по всем весям сказочного мира чудеса и диковинки, смерть как бы настаивает на том, что все производное от нее «не от мира сего», все волшебные предметы, добываемые на «том свете», да и вообще все расположенное и произрастаемое на ее «инаковой» территории противно «здравому смыслу». Фантастичность и ирреальность сказки — от ее «близости» к смерти. Необычностью, невразумительностью, нелепостью смерти объясняется также то, что сладить с ней «попростому», расшифровать ее позирующий фантазии «птичий язык» не удается. Расчетливый и рассудительный ум здесь не пригодится. Победить смерть можно лишь необычными качествами, дурачеством или хитростью, лукавством, специальным ведением. Но для этого необходим особый герой.



Предыдущая Оглавление Следующая [ Части: 1 2 3 4] Примечания [1] Пропп В. Я. Исторические корни волшебной сказки. С. 217.

Назад [2] Веселовский А. Н. Разыскания в области русского духовного стиха. VIX. СПб., 1883. С.265.

Назад [3] О тождестве живой и мертвой, сильной и слабой воды твердит Пропп: «Таким образом я предполагаю, что и “живая и мертвая вода” и “слабая и сильная вода” есть одно и то же. Ворон, улетающий с двумя пузырьками, приносит именно эту воду. Мертвец, желающий попасть в мир иной, пользуется одной водой. Живой, желающий попасть туда, пользуется также только одной. Человек, ступивший на путь смерти и желающий вернуться к жизни, пользуется обоими видами воды» (Там же. С. 199). Эффективность воды зависит от того, кто ее принимает, где и с какой целью. В ее рецепт не входит доза и пропорция, главное — не перепутать последовательность и очередность приема.

Назад [4] Пропп В. Я. Исторические корни волшебной сказки. С.127.

Назад [5] Там же, С. 83.

Назад [6] Афанасьев А. Н. Древо жизни. М., 1982. С. 327.

Назад [7] Пропп В. Я. Исторические корни волшебной сказки. С. 80.

Часть третья Вы думаете, что эти дамы… но дамам меньше всего верьте Н. В. Гоголь. «Невский проспект» Главное, чтобы человек хороший попался! Из разговора кирпичей на краю крыши Персональный состав смерти в сказке очень разнообразен. Герой среди них — лицо случайное. Он — инородное тело, обитающее в мире мертвых лишь до поры до времени. «Носители» смерти — самые необычные с посюсторонней точки зрения герои сказки, самые колоритные жильцы тридесятого царства. В их фигурах олицетворяется, персонифицируется смерть, но, конкретно представляясь в виде неприятной старухи бабыяги, иди грозного воинастража змея, или властвующих в ином мире Кощея и Вихря, или ворона, демонических стариков, котабаюна, чертей, она мало выразительна, почти безлика. Сама по себе сказка не портретный жанр. «Наружность персонажа, — замечает Пропп, — или совсем не описывается, или же даются отдельные детали, характеризующие не индивидуальность, а тип героя как действующего лица» [1]. Кажется, сказке не хватает живописных средств, чтобы изобразить своих героев. Одним словом: «Не в сказке сказать, не пером описать».

Однако сказка, приказывая самой себе: «А ну, покажите мне вашу Смерть» (Аф., 349), рисует ее обходным маневром, составляет сложную комбинацию и заменяет безликость смерти многоликостью. Смерть маячит масками, машет сигнальными флажками, шифрует свое изображение в образы и фигуры. Ее облик обретает различимые и узнаваемые черты лишь столкнувшись с «этим светом», лишь отпечатавшись в его веществе она обрастает повествовательной плотью. Только в движении смерть различима, поэтому она активна, деятельна, предприимчива, а ее фигуры непоседливы и агрессивны. Прорываясь сквозь волшебную границу, смерть избирает посюсторонний мир ареной своих действий.

Следствием такой многосторонней или даже многоликой активности смерть выступает дифференциация ее фигур, отличающихся друг от друга способом и силой воздействия на этот мир. Наиболее безобидный из них — Ворон. Он связной между мирами и, одновременно, транспортное средство по тайной доставке живой и мертвой воды. Его аналогами в этом деле иногда выступают волшебный огненный конь или большая птица. Ворон может обитать в обоих мирах, воюя на два фронта и помогая, от случая к случаю, и вашим и нашим. Налаживая воздушное сообщение, он, олицетворяя мудрость и манипулируя жизнью и смертью, указывает на мимолетность первой и легкость, воздушность последней. Вместе с этим, поплевывая с высоты своего положения контрабандным товаром, он свидетельствует о промежуточном, межумирном положении всего пернатого царства. Благодаря ему, надо думать, курочка производит золотое яичко (представляете, что было бы, если б ворон увлекался не только домашней птицей), в то время как проворонивший ее в подотчетном гареме петушок давится зернышком.

В отличии от перелетных персонажей маленькие и корявые демонические старики безвылазно живут в царстве мертвых. Их отличают небольшой рост и обильная растительность: «сам с ноготь, борода с локоть», «сам с перст, усы на семь верст». Встречаются они в сказках редко, и можно предположить, что хипующий дед являет собой эмигрировавшего в русскую сказку и обросшего по дороге гнома или кобольда — двоюродного деда Дюймовочки. Несмотря на преклонный возраст старичок обладает недюжинной физической силой и иногда, занимая чужую жилплощадь, выдает себя за хозяина лесной избушки. Отсюда и его мизерабельный облик: «едет дед в ступе, толкачом подпирается под ним ковета на семь саженей лита и просит милостыньки» (Аф., 139). Впрочем, жалеть его не стоит, он хитер, зол и жесток. Его любимое занятие — хирургическое вмешательство в жизнь героев: вырезание из спины ремней или отсекание пальцев. Автограф злобного старикана, зарубившего невезучему персонажу на носу урок, воспроизводит образец сказочного послания и кладет начало волшебному алфавиту, составляющемуся из кусочков плоти, из живого материала, превращая отрубленные пальцы и отрезанные ремни в знаки, а героя — в открытое (словно консервным ножом) письмо — телопись.





К редкой породе потусторонних существ принадлежит демонический убивец котбаюн. Ареал его обитания невелик и ближе всего расположен к этому свету. Он проживает на ничейной территории, в промежутке, в зазоре между мирами — на границе. Кошачья пограничная служба очень проста: сидючи на столбе, он нагоняет за три версты сон и убивает всякого. Взаимозаменимость смерти и сна делает котабаюна гуманнейшим из сказочных душегубов. В самом общем виде его можно представить как иллюзиониста и гипнотизера, ставящего смерть в один ряд с наваждением, фатаморганой и приоткрывающего завесу над механикой сказочного чуда. Да и сам кот, хочется верить, не кот вовсе, а химера, сложносоставное существо, голова которого на этом свете, а туловище (черт его знает, какое — кто его видел?) на том. И голова у него как подушка и сам он… Впрочем, сказка об этом деликатно умалчивает.

Столь же неохотно она повествует и о Змее, принадлежащем, в отличии от Ворона, к военной авиации того света. Его облик неясен и неопределен. «Оказывается, — сетует Пропп, — что змей в сказке, в подлинной народной русской сказке, никогда не описывается. Мы знаем, как выглядит змей, но знаем это не по сказкам» [2]. Однако у змея есть одна слабая черта, невинная душевная склонность. Он женолюб. Собственно говоря, и смертью он угрожает и ультиматумы выдвигает только для того, чтобы за него или его сына выдали замуж царевну. Из ревности, следует предположить, летает он по ночам к невесте и убивает ее женихов (Аф., 359). Правда, змей часто употребляет красавиц не по назначению. Существует большая опасность после порционной развески пропасть в его пасти, в пахнущей переваренными жизнями пропасти змеиного желудка, служащего прикладным приложением к книге «О быстрой и здоровой смерти». Ловя его за толстый хвост, можно заметить, что независимо от числа съеденных им перебродивших прелестниц, количество змеиных голов колеблется от трех до двенадцати. Подстать им, блюдя телесную гармонию, возрастает и количество сердец (Аф., 207). Змей мобильное существо, передвигающееся на коне или летающее. Но как он это делает точно неизвестно. Сфера его деятельности традиционна: набеги на царства, воровство царевен, сбор дани. Проще говоря, рэкет и разбой в крупных масштабах. Места его обитания также известны: вода (ЧудоЮдо) или возвышенность (ЗмейГорыныч). Место службы — калиновый мост чрез реку Смородину (границу мира мертвых). Иногда змей может трудоустроить на том свете солдата, доверив ему, например, пасти журавлей или следить за огнем в очаге (Аф., 208). Но все же главное дело его жизни — война и оборона. Змей не творит чудес (волшебными предметами он одаривает прислуживавшего ему солдата), а только, хлопая крыльями и медленно моргая тяжелыми веками, вбивает противника в землю. Он сам солдат, а потому существо регулярное и предсказуемое. Наиболее четко это проявляется в его рациональном питании: одну красавицу в день, или в месяц, или даже в год. Не чаще, но и не реже. Методичность, с какой змей пополняет свой обеденный девичий ассортимент, подтверждает, что он — многоглавое воплощение порядка и закона. Змей существо охранительное, консервативное, традиционное. Но он педант. И это его губит.

Pages:     | 1 |   ...   | 8 | 9 || 11 | 12 |   ...   | 15 |










© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.