WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!


Pages:     | 1 |   ...   | 9 | 10 || 12 | 13 |   ...   | 15 |
Змей страж, а не законодатель, он не может пойти против предначертанного прядка, даже если этот порядок предрекает ему смерть от руки богатыря. «Змей какимто образом знает о существовании этого героя. Мало того, он знает, что он погибнет от руки именно этого героя. Можно выразиться еще точнее: ни от какой другой руки змей погибнуть не может, он бессмертен и непобедим. Между героем и змеем есть какаято связь, начавшаяся гдето за пределами рассказа. Эта связь началась раньше, чем начинается рассказ» [3].

Функционально близки змею Вихрь, Кощей Бессмертный и Водяной Царь, также занимающиеся сказочным разбоем и похотливым промыслом. Но в отличии от змея, они правят в тридесятом царстве, живут во дворцах, где и содержат похищенных красавиц. Наиболее похож на змея облаченный в крылатые доспехи Вихрь, представляющий, скорее всего, характеристику движения змея, указывающий скорость и траекторию его полета. Вихрь — фигура высшего пилотажа, змей в полете. Изредка в сказках появляется женское подобие змея — змеихапоглотительница. Запутанная змеиная генеалогия позволяет также установить его родство с бабойягой, которой он приходится то сыном, то зятем.

Сама бабаяга существо сложное, неоднозначное, многофункциональное. Пропп выделяет три типа яги: дарительница, похитительница и воительница [4]. К этой классификации можно добавить, что яга является потенциальной тещей, из чего вполне закономерно в обратном порядке выводятся и аналогичные основные характеристики тещи. Главное ее достоинство состоит в том, что она мертвец. Яга — предмет мертвой природы [5]. Ее основной атрибут и отличительный признак — костяная нога, иногда дополняемая другими столь же неприятными физиологическими деталями. «На печи лежит бабаяга, ноги раскорячила из угла в угол, зубы на полку положила, а уши по земле волочатся», «на печи лежит бабаяга костяная нога, из угла в угол, нос в потолок врос» (Аф., 137), «лежит бабаяга, костяная нога из угла в угол, титьки через грядку висят» (Аф., 224), «на печи на девятом кирпичи лежит бабаяга костяная нога, нос в потолок врос, сопли через порог висят, титьки на крюк замотаны, сама зубы точит» (Аф., 226). Бабаяга, как видно из приведенных описаний, плотно занимая все отведенное ей пространство, выставляет на танатологический стриптиз разлагающиеся фрагменты своего существа. Разбираясь, по мере отмирания на запчасти и подчеркивая гипертрофированные размеры своих членов (дальний прототип будущих буратино и чебурашек), яга демонстрирует образ неподвижного, вечного, устаревшего для жизни и просроченного для смерти, проклятого бытия: «лицо злющее, волоса длинные, седые» (Аф., 198), «сидючи на одном месте, ты вся зацвела; тебя, проклятую, и смерть бегает» (прим. к сказке № 157). Несмотря на перемены сказочного мироздания, где гибнут кощеи, пропадают царевны, празднуют, салютуя растерзанным противником, свадьбы богатыри, бабаяга, не зная горя в своей курьеногой избушке, как правило, не трогается с места.

Яга редко покидает свое жилище. Обычно, к ней посылают, когда хотят сгубить человека (Аф., 102, 103). Поддерживая имидж злой колдуньи, она кушает людей и похищает детей. Встречаются и сестры бабыяги: такие же одинокие обитательницы лесных избушек, оберегающие дорогу в тридесятое царство. Существует и городская разновидность яги — бабушказадворенка, которая, правда, ограничивает свою деятельность лишь раздачей советов. Для передвижения старушечье племя использует или коня, или ступу. Нарушить покой яги и вывести ее из сюжетного оцепенения может только постороннее вторжение. Жажда мести (например, богатырям за смерть змеев) преображает дряхлую ягу, начинающую, трансформируясь по ходу повествования, менять свои пластилиновые формы и превращаться то в колодец, то в яблоню, то в баню, то в большую свинью. Пластичность яги, ее способность становится всем чем угодно, проистекая от ее уже не живого и как бы до или послеприродного состояния, хаоса, в котором смешаны куски и детали всех вещей, перепутаны и слеплены формы существования, дает пример сущностной подтасовки, интенсионального шулерства, демонстрирующего образ обманчивого мира, очередного образчика махинаций сказочной судьбы. Яге и в яге все едино, все одно и то же.

Безразличие к форме существования подкрепляется равнодушием к направлению деятельности. Это позволяет яге помогать герою, оделять его в приступе альтруизма подарочным экземпляром скакуна или путеводным клубочком. К ее избушке как к перевалочному пункту, выполняющему по совместительству таможенные функции, спешат на побывку богатыри. И вот, лес, разомкнув мохнатые, колючие колдовские ряды, освобождает дорогу, избушка услужливо вертится в заданном направлении, открывая проход в апартаменты смерти [6], а ее костеногая хозяйка участливо хлопочет по делу своего чужесветного протеже. Как старый человек яга много знает: «Стары люди на ум наводят» (Аф., 157) и охотно делится советами, раздавая нужные рекомендации и волшебные презенты. Однако, принимающую роль всезнающего дидаскала и щедрого пестуна, ягу легко может провести ребенок (Жихарь, Фелюшка) или даже предать собственная дочь.

Дочери бабыяги — особая статья. Они не столь страшны и опасны, а часто просто глупы, так что с ними`без лишнего труда справляются припасенные ягой на обед дети. Юный кулинар Фелюшка (Аф., 107), например, изжаривает дочь ядовитой яги (ягибуры), мажет маслом, прикрывает полотенцем и с пылу с жару подает на стол для кровнородственного поедания. Другие дочери яги красивы и обаятельны. Именно они, реализуя мифологический комплекс, научают героя тому, как убить их мать (Аф., 161). Конфликт поколений, стимулирующий сюжетостроительную функцию смерти, в итоге приводит к женитьбе героя на одной из дочерей хозяйки лесной избушки.

Столь же колоритны и разнообразны, как и ее ипостаси, жилища бабыяги. Классическое место ее обитания — звероликая избаоборотень — избушка на курьих ножках. Но помимо зооморфных строений яга уютно чувствует себя и в большом доме, и в тереме, окруженном забором, отороченном людскими черепами. Смерть в образе бабыяги поселяется в центре сказочного мира, обживает сакральное место, на котором возводит свой беспокойный мавзолейник и из которого попутно делегирует на все четыре стороны всадников: День, Солнце, Ночь. Чертовым колесом, размахивая провинциями и волостями, вращается сказочная вселенная вокруг гробовой доски, вокруг дохлой старухи, повелевающей временами суток так же как и животными [7].

Однако звероликая смерть не дает никаких гарантий, не уберегает от дополнительного умерщвления в этих, казалось бы, агасферных пространствах. Никто не может обеспечить окончательность смерти даже на том свете, даже для бабыяги. И она умирает повторно, преданная дочерью, искромсанная богатырем, изжаренная в печи ребенком, сожженная в огненном колодце.

Продолжая дамскую тему невозможно не упомянуть злых жен и коварных обольстительниц, населяющих не только волшебные, но и бытовые сказки — былички. Злых жен нельзя в строгом смысле назвать олицетворением смерти. Они лишь функционально уподобляются ее фигурам, а вцелом являют собой ослабленный приближением к реальности вариант вредоносных и недоброжелательных персонажей, справедливо получающих, благодаря несвойственной сказке реалистичности изображения, блядословные укоризны.

Красавицыцаревны, какиенибудь Елены да Анны Прекрасные, подкрепляя свою красоту богатырской мощью, по коварству, хитрости, жестокости и докучливости не идут ни в какое сравнение со сказочной нечистью. Даром, что красивые и сильные. Отрицательные женские персонажи в сказках не только превосходят мужские богатырскими параметрами, но и значительно перекрывают их количеством. С чисто женской настырностью и методичностью красавицы изводят своих женихов, мужей, братьев, детей, просто первых встречных. Царевнамать губит своего сына, чтобы жить в любви с Паном Плещеевичем (Аф., 207). Они унижают добрых молодцев, душат их в постели, пускают в голову мертвый зуб (змеиный зуб), волшебный волосок, цветок, обводят мертвой рукой, напрягают всю свою парфюмерную фантазию для одной цели: сжить их поскорее со свету. И это им часто удается.

Впрочем, такое положение дел характерно для всех видов фольклора. Так, по наблюдению Проппа: «… женщины былин чаще всего существа коварные и демонические; они воплощают некое зло, а герой их уничтожает» [8]. Сказка, солидаризируясь с этим представлением, кажется, так и хочет констатировать: зло — женского рода.

А в это время, прекрасная половина сказочного населения, равняясь на истлевающую ягу, продолжает войну полов. Пользуясь служебным положением, молодая царица, производя тестовый отбор, обезглавливает своих женихов. «У меня, — молвила, — такой завет положен: если не отгадаю чьей загадки, за того мне идти замуж, а чью отгадаю — того злой смерти предать!» (Аф., 198). Неравноправное положение, в которое поставлены женихи, по контрасту указывает на равнозначность женитьбы и жизни, отгадки и смерти.

Каким то внутренним родством женские персонажи связаны с тем светом, сопряжены общей душевной интенцией с нечистой силой. Кроме того, темная энергия женской натуры в сравнении с прочими потусторонними предметами пребывает в более концентрированном виде, обнаруживает более крепкий градус злодейства. Если сказочную нечисть и нежить можно обмануть, перехитрить, одурачить, провести, то одолеть коварство венценосной красавицы без посторонней помощи не возможно. По мощи и интенсивности злобы с ними не сравнится ни один представитель того света. Да и сама злая жена подобна черту: «глаза вытаращила, пена у рта, черт чертом!» (Аф., 435). Более того, как гласит сказочная мудрость: «всем ведомо, что баба хитрее чорта» (Аф., 221). Одним словом, жена и черт — существа одной породы. Однако душевная близость и генетическое родство бабы с чертом не спасает рогатое сословие. Злая жена никому не дает житья ни на этом, ни на том свете. Оказавшись в ином мире, она изводит чертей и устраивает настоящий чертогон. «Пришла злая жена, всех нас приела, прикусала, прищипала — тошно нам!», — жалуется сбежавший чертенок (Аф., 433). А его соплеменник из соседней сказки, перводя дух, добавляет: «теперь, чай, без бабы пирушки в аду» (Аф., 435).

Злая жена исправно и последовательно исполняет роль, отведенную ей сказочным зиждителем. Даже на дне мироздания, во глубине того света она остается на высоте своего жизнераздражительного и вредоносного положения. Однако неумение во время остановится часто приводит этот злоносный perpetum mobile к гибели, к справедливому финальному наказанию. Врожденное чувство противоречия, воплощающееся в диалектике полового общения, стремление идти наперекор мужским аргументам, перечить здравому смыслу убивает строптивую жену. Яркий тому пример — женаспорщица. Желая досадить мужу, она дает себя похоронить или тонет, продолжая даже в мертвом виде перечить своему брачному оппоненту.

В другом случае, ведьма как волшебный вариант недоброжелательной жены — сосуд вредности, зло дамского разлива — вступает в соревнование со своим братом. Семейный поединок происходит на весах, где тяжесть, вес ведьмы выступает качественным эквивалентом ее силы. Схожим образом и сила богатырей в сказках находится в прямо пропорциональной зависимости от их веса. В итоге, землянистая колдунья перевешивает царевича на турнирных весах, доставляя его подъемом чаши в небоскребы сказочного рая — Солнечные терема (Аф., 93).

Pages:     | 1 |   ...   | 9 | 10 || 12 | 13 |   ...   | 15 |










© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.