WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!


Pages:     | 1 |   ...   | 11 | 12 || 14 | 15 |

Лазутчик живых в мире мертвых, солдат учитывает потоки бесцельной и неоформленной мертвой силы, направляя ее в нужное русло. Поступки мертвецов хаотичны, спонтанны и слепы. Они сами слепы [15] и не видят живых, также как живые не видят мертвых. Но, подбадривает сказочных авантюристов Пропп: «Мертвеца можно заставить служить себе, совершив все те действия, которые ему, как мертвецу, нужны» [16]. Умирающие способны давать ценные советы и наставления (Аф., 104). Герой может вступить с иносветным обитателем во взаимовыгодное сотрудничество. И вот, еще недавно ненасытный мертвец превращается в помощника и дарителя, щедро награждая за совершенный обряд или заветное слово своего нового поклонника. Так, Иванцаревич, схоронив богатырявеликана, получает его оружие и коня (Аф., 176). А его менее интеллектуальный тезка Ивандурак, проведя три ночи на могиле отца, получает в подарок чудесного коня Сивкобурко, вещего воронко (Аф., 179, 180).

Существуют и менее хлопотные примеры потустороннего филантропизма. Дело не только в том, что убийство часто не просто средство, но и аналог обогащения. Покойник по самому своему подземному расположению сродни кладу, в то время как клад — это мертвое богатство, безжизненное добро. Высокодоходный мертвец, а вслед на ним труп черта или даже собаки могут рассыпаться деньгами, разменивая свое иносветное существование на мелкую монету. Как констатирует современный знаток фольклорной экономики: «В целом, говоря о деньгах в приложении к похоронным обрядам, можно постулировать более общий коррелят смерти и богатства, удивительный союз «потустороннего» мира и «посюсторонней» наличности. Богатство и деньги выступают как примета, одна из «наличных» деталей инобытия» [17]. Одним словом, от казны до казни, от кладбища до клада — рукой подать.

Не только мертвое входит в контакт с живым, поселяя на посюсторонней территории своих представителей («в церкви тогда ночевало мертвое тело» [Аф., 369] и т.п.), но и живое воздействует на мертвое, вторгается во владения смерти и наводит там свои порядки. Действующим от имени живого лицом в сказке является герой, поневоле или случайно попадающий в тридевятое государство. «Он — живое существо, вторгающееся в царство умерших как дерзкий нарушитель и похититель» [18].

В отличии от хозяев и распорядителей смерти, главный герой всегда юн. Он растет, тучнеет и прибавляет в весе (как на дрожжах) не по дням, а по часам и очень молодым отправляется на подвиги. Таков стариковский кулинарный продукт Колобок. Таков в идеале всякий подлинный сказочный герой. Как правило, фольклорные родители не прочат своему ребенку героического будущего, а видят в нем заурядное продолжение своей жизни, свой дополнительный тираж: «детище при жизни на потеху, а по смерти на замену» (Аф., 147). Но, повинуясь судьбоустроительному повествованию, жанросообразной наррации, только что народившийся богатырский вундеркинд с первого момента своего появления на свет стремится сделать карьеру сказочного героя и, если Провидение не подкачает или не поменяет знак своего расположения на противоположный, дослужится, претерпев необходимую сумму мытарств, до царского звания. Уже по факту рождения герой может быть царевичем, но может появиться и в сказочной провинции, глубинке («в лесу родился, пням богу молился» [Аф., 141]), вылезти из нутра волшебного мира, как будто вся сказочная страна напряглась, напыжилась для того, чтобы породить его и тут же выгнать вон, выпихнуть в другой мир. А уж там он покажет на что способен, завоюет «иной свет», покорит его обитателей, добудет заветные предметы и даже обзаведется красавицей женой (непременно царских кровей), а затем во славе и силе вернется на родную землю и будет разумно и справедливо, а главное безвылазно «судитьрядить» подвластный ему народ.

Главный сказочный герой, оставляя в дураках менее удачливых персонажей, погорельцев жизни, побеждая саму смерть, тем не менее, является смертным. Более того, он умудряется умереть насколько раз (его посылают в мир мертвых, разрубают спящего, на один отмер семь раз отрезав, по возвращении братья или недоброжелательные соперники и наконец в финале сказки он вновь умирает завершая дряхлеющий рассказ), ведь бессмертный в сказке значит никогда не живой, однако, при каждом удобном случае доказывая свою живучесть, возрождаясь в новой сказке. Герой живуч до умопомрачения, назло мыслящей философской машине, вечно бодрствующему, угрюмому и бессмертному карле — трансцендентальному субъекту, производящему тщательно продезинфицированные феномены, или отполированные до отражающего состояния ноумены (что, в конце концов, одно и то же).



Герою вообще противопоказано, опасно думать. Он должен быть мертвым, казаться своим в ином мире, а мыслить — это всегда быть собой. Отсюда и сказка, воплощая идеал бездумного, безыдейного повествования, ничему не учит, путает местами ум и разум и заводит один за другой. Самые знающие и ведающие в сказке персонажи — ведущие героя каликиперехожие. Герой следует иной форме и формуле знания (и одновременно образу повествования) — пути. «Дорога это сама основа сюжета и языка сказок», — убеждает, хмыкая в бороду, А.Д. Синявский [19]. Дорога на тот свет, в тридесятое царство — путь знания, в качестве результата, утилитарного эффекта приводящий к личному счастью, не всегда бескорыстной пользе и доброустроенному порядку — сказочным версиям безусловного блага. Путь героя ступенчат и постепенен и как подлинный процесс познания методичен. Познание понимается как перемещение: от незнания к знанию, от отсутствия к обладанию, от невидимого к видимому. Герой думает в движении, размышляет в пути, соображает по ходу дела, и для него видеть иной мир означает ведать его.

Альтернативой такому виду знания в сказке выступает не только заблуждение — путанный путь, плутающее знание, вихляющая истина, но прежде всего неподвижное знание мертвецов. Все, что бездумно совершает герой делается им как нечто самой собой разумеющееся. Но все, что само собой разумеется — абсурдно. В то же время, абсурд — всего лишь патология смысла. Переходить границу дозволенного, переставлять вещи с ног на голову, инверсировать смысл — основная цель героя. Несмотря на увещевания заботливых и многознающих помощников, он остается при своем интересе. Перейти норму, пренебрегая запретом, выкинуть какойнибудь непристойный финт или попросту нашкодить, залезть не в свои сани (как лисичка к мужику на воз с рыбой), а буде понадобится и сплутовать, обвести вокруг пальца, надуть — его любимые занятия. Нарушая соотношение волшебных сил, герой всегда поступает посвоему, часто наперекор всем доводам здравого ума, назло надменным и рассудительным соседям, братьям, женихамсоперникам. Он непредсказуем. Как слепой он идет напролом, лезет куда не следует и смотрит и оценивает все со своей колокольни. И при этом он (хоть убейте) ничего не помнит. Мотив беспамятства сюжетно связан с неформальным визитом на тот свет. Вернувшийся из мира мертвых герой не только неузнаваем, он сам забывает собственное имя, не узнает родителей, невесту и т.д.

Иное дело знание мертвецов — «танец смерти вокруг абстракций» (Г.Г. Шпет) — приемлемое и приятное для философов, облачающих его в модную мысль, в мало понятный, но вызывающий умиление у посвященных категориальный фантом. Непонятность (как правило, украшенная тривиальностью) привлекает, манит, завораживает. Мутная мысль околдовывает со сказочной силой и с присущей сказке неуловимой скоростью превращает носителя такой мысли в потустороннего монстра: ЧудоЮдо или того хуже… От думающей нежити проистекает и бабыёжистость самой философии, забывающей, как справедливо записано в законе о вольных метафизиках, что философия, конечно, реализуется в языке, но остается не с языком, а с мыслью.

Символ дарового потустороннего знания — мертвая богатырская голова. Носитель бездвижных и неповоротливых истин, она, казалось бы, нигде не бывает, ничего не видит, а только водит глазами и бестолково дует себе в бороду, но при этом все знает и поэтому сует свой нос во все дела. Индивидуальный инвалид, единственной жизненной функций безтельного существа которого остается знание положения вещей, содержит в своей выросшей на могиле как на грядке голове информацию о причинах и последствиях событий, еще раз мнемотическим мимоходом возвращая к тому простому факту, что в мире мертвых ничего не происходит, в нем лишь скрываются причины и последствия сказочных происшествий. Герой умело пользуется этим искалеченным знанием, соединяя антецедент с консеквентом, ставя причину позади следствия и тем самым как катализатор генерируя волшебный процесс. Увечная ученость богатыря — лучший подарок молодому и предприимчивому сказочному авантюристу.





Герой, конечно, «хитер и мудер», но, однако ж, опрометчив, нерасчетлив и безрассуден. Подумать только, какой разумный человек согласится пойти в иной мир? А он, опережая поступком мысль, трогается с места и верхом на волке или большой птице прямиком рулит на тот свет, попутно лишая жизни будущего тестя: царя, купца… (например, Аф., 243). Собственно говоря, всеми своими достижениями (не состоящими ни в каком родстве с добродетелями), он обязан или богатырской силе, или волшебному помощнику, или хитрости и лукавству. Повстречав в лесу чертей или леших, герой обманом умыкает их волшебную собственность, а поменяв какойнибудь чудесный предмет на непобедимый меч или дубинку, тут же с их помощью вероломно убивает своего недавнего обменного компаньона (старика или богатырявеликана), возвращая обратно волшебную драгоценность. Точно также, беззастенчиво манкируя нравственное осуждение, он поступает со змеем и птицейгриф, снабжающих его перспективными в волшебном отношении советами. ЕрусланЛазаревич забирает у змея по договору камень и, корысти ради нарушая богатырское слово, убивает змея.

Проникая в начале повествования контрабандой в мир мертвых, герой на исходе потусторонней эпопеи оказывается самым счастливым персонажем, который, вернувшись на этот свет, не дуя в ус, живет на широкую ногу.

В наиболее яркой форме тип удачливого проходимца, строящего судьбу на зыбком сказочном забобоне, охотно пропагандируемом рассказчиком, представляет облыжный богатырь. Фальшивый силач, арендатор чужих доблестей, не скрывает своего подменного богатырства. Поддельный герой не штурмует координаты волшебных миров, а вяло валандается на сказочной периферии, ловя на принятое им амплуа богатыря удачу и списывая победы на счет своей хитрой харизмы. Полинявшая мощь и уцененная смелость мнимого богатыря в сказке столь же эффективны, как и подлинное волшебство.

В сущности (столь не любимой сказкой), за всей чередой подложного геройства, за царевичами на волках, коврами на колесах, плебеями в плейбоях, суперменами под соусом… скрывается уморительный облик сказочного дурака. «В широком смысле слова всякий, любой герой волшебной сказки это гдето, в принципе, Дурак», — хитро прищуриваясь ссужает смурную сентенцию Синявский [20]. Впрочем, дурак не всегда так прост, как кажется, его простофильство часто мнимое. Поступки дурня неожиданны и непредсказуемы. Он может убить девку, мать (а потом, пустившись в могильную коммерцию, заработать на родном трупе), докучливого ребенка, за которым его приставили смотреть… Не предаваясь многоступенчатым спекуляциям, без заездов в метафизику, он кончает старика: «Дурак недолго думал, хватил старика дубиною прямо по голове и убил до смерти» (Аф., 216). Разрушая ожидания, дурак путает речевые формулы и, встретив похоронную процессию, вместо: «Канун да свеча!» желает: «Бог помочь! Носить бы вам не переносить, возить не перевозить», за что и принимает обоснованные здравым разумом побои.

В известном смысле (если воспользоваться ученой терминологией) сказочный дурак, маскируя глупость под богатырство или волшебство, является антигероем, трикстером или, иными словами, негативным, комическим вариантом культурного героя. Он асоциален и ненормален, т.е. аккумулирует в себе отклонения от нормы, высмеивает ее, переворачивает привычный порядок, демонстрируя изнанку вещей. В пародировании посюсторонней действительности дурак уподобляется миру иному, роднится со смертью, а, значит, становится способен ладить с ней, ускользать от нее, пользуясь ее же оружием, ее «логикой».

Предыдущая Оглавление Следующая [ Части: 1 2 3 4] Примечания [1] Пропп В. Я. Фольклор и действительность / Фольклор и действительность. М., 1976. С. 90.

Назад [2] Пропп В. Я. Исторические корни волшебной сказки. С. 216.

Назад [3] Там же. С. 221.

Назад [4] Там же. С. 53.

Назад [5] «Яга напоминает собой труп, труп в тесном гробу или специальной клетушке, где хоронят или оставляют умирать. Она — мертвец» (Там же. С. 70) Назад [6] «Жилище смерти имеет вход со стороны смерти» (Там же. С. 60).

Pages:     | 1 |   ...   | 11 | 12 || 14 | 15 |










© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.