WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!


Pages:     | 1 |   ...   | 12 | 13 || 15 |

Назад [7] «… смерть на некоторой стадии мыслится, как превращение в животных. Но так как смерть есть превращение в животных, то именно хозяин животных охраняет вход в царство мертвых (т.е. царство животных) и дает превращение, а тем самым и власть над животными, а в более позднем осмыслении дарит волшебное животное» (Там же. С. 77).

Назад [8] Пропп В. Я. Жанровый состав русского фольклора / Фольклор и действительность. С. 47.

Назад [9] Толстой Н. И. Язык и народная культура. Очерки по славянской мифологии и этнолингвистике. М., 1995. С. 262.

Назад [10] Найдыш В. М. Мифотворчество и фольклорное сознание // Вопросы философии. 1994. № 2. С. 47.

Назад [11] Богданов К. А. Деньги в фольклоре. СПб., 1995. С. 63 — 69.

Назад [12] Пропп В. Я. Исторические корни волшебной сказки. С. 67.

Назад [13] Там же. С. 181.

Назад [14] Толстой Н. И. Язык и народная культура. С. 218.

Назад [15] Пропп В. Я. Исторические корни волшебной сказки. С. 72.

Назад [16] Там же. С. 153.

Назад [17] Богданов К. А. Деньги в фольклоре. С. 48.

Назад [18] Пропп В. Я. Исторические корни волшебной сказки. С. 198.

Назад [19] Синявский А. Д. Ивандурак. Очерк русской народной веры. Париж, 1991. С. 96.

Назад [20] Синявский  А. Д. Ивандурак. С. 40.

Назад Часть четвертая Соотечественники!.. страшно!..

Н. В. Гоголь И страшно, а хорошо.

В. В. Розанов «Логика» смерти, пожалуй, ближе всего «логике» самой сказки в наиболее «чистой» форме отраженной в знаменитой «Курочке» (Аф., 70), преобразующей, как заметил однажды Е.М. Мелетинский, в сюжетное действие эсхатологическую мифологическую модель мира — инверсию мифа творения — и воплощающую архетип сатиры. Смерть, разрушая сказочный мир, созидает повествование, вводя в культурный оборот его (мира) словесного двойника. Множащееся по цепочке разрушение расширяет мироздание, прибавляет через разрушение еще одно его звено, дополняет, достраивает бытие, включает в повествование новые фрагменты мира, которые тут же с роковой неизбежностью аннигилируются, зацепляя и увлекая за собой еще один кусочек обжитого космоса. Во след за разваливающимся как карточный домик сказочным мироустроением распадается возможное синтетическое единство воспринимаемого, а вместе с ним исчезает временная и причинная связи все еще фиксируемых, машинально проговариваемых событий, за компанию с которыми, поддерживая друг дружку в падении, тянется весь мир, увлекая читателя/слушателя на заклание в тексте.

Впрочем, в сказочной семье «Курочка» не одинока. К ней примыкают такие кумулятивные братья и кумовья, как «Теремок», «Война грибов», «Репка», «Варежка», «Золотая рыбка», «Хорошо да худо» и др. Нарочитая нелепость, логическая непоследовательность, докучливая незначительность или даже откровенная небывальщина этих сказок демонстрируют в сочленениями удлиняющемся сюжете минимум смысла, его явную нехватку. «В разнообразном в своих формах нагромождении, — отмечает Пропп, — и состоит весь интерес и все содержание этих сказок. Они не содержат никаких интересных или содержательных «событий» сюжетного порядка. Наоборот, самые события ничтожны (или начинаются с ничтожных), и ничтожность этих событий иногда состоит в комическом контрасте с чудовищным нарастанием вытекающих из них последствий и конечной катастрофой (начало: разбилось яичко, конец: сгорает вся деревня)» [1]. Кумулятивная сказка растет на дрожжевых парах парадокса, на путанном противоречии: при избытке описываемых событий обнаруживается скудость смысла. И сказка пытается преодолеть это противоречие, начинает повторять и истолковывать саму себя. Кумулятивные сказки репрезентируют принцип интерпретации. К смыслу сказки относится не то, о чем она говорит (содержание), а то, о чем она недоговаривает, что скрывает и прячет за своими снующими мышками, тучнеющими на грядках репками, коммунальными варежками и хвастливыми колобками. Так возникает туманный облик смысла — эффект интерпретации. И здравый смысл — облюбованная посредственностью и облаченная в домашний халат глупость — не в силах разогнать это интеллектуально наколдованное облако.

Рефлексирующая, винтообразная структура кумулятивной сказки превращает ее в сказку о самой себе, сказку о сказке. Плотнее закручиваясь при каждом новом повторении, она наращивает повествование за счет удваивания, тиражирования посредством рассказа или дополнительного действия исходного происшествия и тем самым изменяет мир. «Звенья следуют одно за другим, причем мотивировка этой последовательности необязательна. Звенья могут следовать одно за другим по принципу нанизывания или агглютинации», — науськивает последующих исследователей Пропп [2]. Кумулятивная сказка растет из себя, как паук выпутывает изнутри липкую нить повествования, каждым словом, каждой буквой приближаясь к разражающейся катастрофой гиперболе — перманентному разрушению мира, достраивающего себя словом и тут же этим словом себя убивающего. Отражаясь друг в друге бесконечной перспективой, как в параллельных зеркалах, повествование и мир оказываются взаимообратимыми: рассказ производен от события, а событие — от рассказа. Колдовская симметрия сказки превращает мир в слова, а слова — в мир. Граница между миром и его описанием размывается. Словаоборотни, каменея в строках, обретают предметную силу и вес, а упругие вещи рассыпаются словесной шелухой.

В вырисовывающемся таким образом смысловом пространстве правит случай. Здесь все происходит «вдруг», ни с того, ни с сего. Последовательность событий не имеет мотивировки. «Художественная логика повествования, — проповедует Пропп, — не совпадает с логикой причинноследственного мышления. Первично действие, а не его причина» [3]. Видимость причинной связи создается наслаивающимися друг на друга и оправдывающими случившееся «задним числом» смыслами. Рассказ персонажей обеспечивает связь и преемственность событий по смыслу, который тут же на глазах у слушателя создается сказкой, т.е. целостностью произведения, а не мира. Мотивировка действия идет не от факта, а от просьбы, приказа, жалобы или просто рассказа, повествования — выраженного в языке смысла. Развитие и ход сюжета зависят не от мира, не от положения дел (сказочного или реального), а от слова, меняющего этот мир до неузнаваемости. В кумулятивной сказке оказывается возможен осмысленный и в то же время сказочный разговор о самой сказке.

Собирая с мира по нитке и расплачиваясь словами, приравниваемыми по ценности к вещам, сказка врастает в сказку, да так и растет, вольготно и широко, рекламируя саму себя, становясь предметом своего собственного представления. Кумулятивная сказка дает образец особым образом артикулированного мира, в котором, благодаря двум уровням связей (связи событий и нарративной последовательности то совпадающих и влияющих друг на друга, то, напротив, расходящихся в разные стороны) сказка саморассказывается, самоистолковывается, вменяя самой себе смысл.

Конечно, можно заметить, что сказка сказке рознь. В основе одних кумулятивных сказок лежит продуцирование смысла в повторении, в других событийный ряд вызывается изначальной «идеей», «блажью» героя. Пожалуй, наиболее типичными являются кумулятивные сказки основанные на вопросахответах, переспрашиваниях. Это болтливые сказки, в них, как правило, больше всего разговаривают и поют. Так, например, пение зверей в яме (Аф., 29) устанавливает на основе тембра голоса первичное смысловое различие, задавая застольную интерпретацию всей сказки. Слово, удваивая реальность и опосредуя события, оказывается достаточным условием причинения. Впрочем, «причинение» это сильно сказано. Кумулятивные сказки строятся, скорее, по принципу эманации, а не причины. Смысловое эманирование лишено иерархии и ценностной шкалы (обмен на лучшее или худшее произволен). Сказочные события расходятся от какогото невидимого источника, внеположного наблюдателю и недоступного опыту центра, наделяющего все происходящее смыслом, который в самом тексте, в описываемых происшествиях, казалось бы, отсутствует.

Нарастающая наррация сказки возводится на пустяке или иллюзии, а иногда и на ошибке. Из частного случая делается общеобязательное для всего сказочного мира заключение, который строится и разваливается от точечного воздействия. Смысл возникает из вавилонского нагромождения хаотичных, беспричинных, «глупых» событий. Цепкая взаимосвязанность всего, что происходит в сказке не оставляет места самодовольной самодостаточности. Символ последней — круг, а его сказочное воплощение — Колобок, который может ни с того, ни с сего, вдруг покатиться, сам собой, без внешнего принуждения покинуть отчий дом, без корысти и раздумывания сдобными мозгами оставить своих престарелых демиурговкулинаров. Но этот мучной бахвал, как известно, плохо кончил. Самодостаточными в сказке остаются только мелочи, детали, тютельки. На них построяется сказочная вселенная. Поменяйте тютельку, взгляните на происходящее сквозь другую тютельку и мир изменится. Разбейте яичко и увидите, что получится… Продуцируюемый сказкой смысл в тютелькологическом ракурсе оказывается иллюзией, производной от набросанных в беспорядке бессмысленных мелочей.

Однако, странным образом, смешивая смысловой пасьянс бытия, кумулятивные сказки на удивление способны сшивать, стягивать, скреплять сказочное мироздание, вызывая в нем упорядочивающее усилие. Такова, в частности, знаменитая «Репка», центрирующая сюжет на плотно вросшем в реальность овоще, к которому как к онтологической точке опоры прилагаются все наличествующие в сказке силы, стремящиеся ранжировать мир, сцепляя в установленном порядке радующие занудливого структуралиста оппозиции: молодое и старое, мужское и женское, человеческое и животное, домашнее и дикое, диалектически снимая бородавки культурных антогонизмов между поколениями, между собакой и кошкой, между кошкой и мышкой… От репки, как от печки, система сказочного бытия выстраивается во фрунт. Инициатором, подстрекателем, провокатором и вместе с тем решающим звеном этой системы выступает животная мелочь — серая мышка «изза угла хлыстень». Действуя исподтишка, она вносит в хрупкую архитектонику сказочного мира приводящий к катастрофе переполох (в «Курочке») или добавляет недостающее миру напряжение, натягивающее его как струну (от репки до мышки) и ставящее все на свои места: репку в пареном виде на стол, дедку подле бабки, бабку у корыта, корыто на берегу моря… Перебегая из сказки в сказку, мышка фиксирует непорядок и разброд в доме сказочных стариков: репка не вытаскивается из грядки; колобок (не иначе как по наущению мышки), не успев остыть, сбегает из дому; яичко при ее непосредственном участии разбивается… Деревня горит, а мышка, шурша по страницам и огибая заголовки, кочует в другую сказку.

Археологическое вскрытие сказок, изловившее при помощи ученых котов сказочных мышек, установило, что кумулятивные сказки, населенные по преимуществу животными являются наиболее древними [4]. Из присущих им как черствеющему жанру черт наиболее интересно то, что их основное сюжетное действие строится на разговорах, диалогах, мечтах, которыми сказка часто и ограничивается. События, множась, сцепляются словами и образуют кучеобразную конструкцию сказочного универсума, в которой все перемешано, взаимообратимо и тождественно друг другу. Здесь совпадают поступок и его формулировка, слово и дело («сказаносделано»), устное и письменное («по сказанному как по писанному»), живое и мертвое, рождающееся и разрушающееся.

Pages:     | 1 |   ...   | 12 | 13 || 15 |










© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.