WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!


Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 15 |

Смерть в сказках столь многолика, а мотивы и процедуры убийства столь тщательно (до излишества) продуманы, что невольно все это наталкивает на мысль, что смерть — это не простое, банальное событие, не только «ядерная» или «кардинальная» функция, аккумулирующая сюжетное действие или знаменующая исход повествования, но целое знание, ведение, даже искусство, сочетающее знания с ловкостью, хитростью, умением, сообразительностью, сноровкой, а порой возвышающееся до вдохновенных и впечатляющих актов уничтожения. По сказанному как по писаному погибают целые рати, вымирают семьи и деревни, запросто может сгинуть целое царство, в теремке медведь давит всех обитателей (Аф., 64).

Сказочные катастрофы по масштабам подстать настоящим: какойнибудь жестокий Змей «всех полонил, всех разорил, ближние царства шаром покатил»; по ры [15] царски экипированный медведьжелезнаяшерсть или мертвец поедают государства, а сильномогучие богатыри мгновенно, как фокусники, истребляют воинские рати, не нарушая при этом сказочной демографии.

Смерть в виде различных мотивов, на разные лады правит основной сказочной интригой, вписываясь в общий мотив беды, с которого начинается волшебная сказка [3]. Она выступает главной основой сказочного сюжета. Поскольку любой литературный сюжет складывается из описания необычного, неординарного события, нарушающего привычный ход вещей, постольку далекая от лукавства большинства видов изящной словестности сказка использует для завязки своего сюжета смерть, которая сильнее всех других событий потрясает обыденную жизнь (сказочное «жилибыли») и нарушает привычное, уже давшее устоек бытие сказочных героев. «Живалбывал старик да старушка. Старушка померла» (Аф., 22). В то же время, смерть в сказке не возбуждает к себе никакого теоретического интереса, не обнаруживает ни малейшего проблеска спекулятивной мысли. Смерть вызывает в герое ответное действие, разделяя его жизнь на две половины, из которых последняя, собственно, и является сказочной. Сказка начинается там, где заканчивается жизнь. Смерть или угроза смерти заставляет героя действовать, совершать подвиги, но побудительная сила смерти отнюдь не вызвана ее сакральным, философским значением. Сказочная смерть проста, она лишена страха.

Несмотря на разнообразие сюжетов, героев, жанров, сказки (так или иначе) говорят об одном и том же — [16] о смерти. Мы наталкиваемся на ее образы постоянно и повсюду, и все различие сказок оказывается лишь отличием этих образов. Так, в сказках о животных персонажей, как правило, съедают; в волшебных сказках героя либо насильно загоняют на тот свет, либо против его воли там оставляют, либо убивают самыми хитроумными и изощренными способами; в быличках же процедура смерти сведена до бытового, иногда анекдотически окрашенного убийства. Смерти также различаются в зависимости от занимаемого ими места в композиции сказки. Смертью сказка, как правило, начинается и заканчивается. Смерть в начале повествования аккумулирует сюжет, в конце же демонстрирует сказочную мораль. Финальные сказочные торжества сопровождаются фейерверком отрубленных голов и растерзанных тел. Однако умирают в начале и в конце сказки преимущественно персонажи второстепенные. «Главная» же сказочная смерть всегда «погружена» в текст, она знаменует собой кульминацию, сюжетный пик повествования. Такая смерть всегда насильственна (убийство) и связана с мотивами Испытания, Противоборства: главный герой убивает змеев на поединке, и сам может быть предательски убит своими братьями; злой беспокойный мертвец «емлет» в какойнибудь деревне каждую ночь по человеку и т.д. и т.п.

Представление о смерти тесно связано с представлениями о том свете. В чудесных сказочных историях смерть не только многообразна и своенравна, вокруг нее не только строится сюжет, она, помимо этого, самостоятельна до такой степени, ее явление столь значительно, что волшебная фантазия выделила смерти особую вотчину, удел, — царство мертвых, — где смерть похо [17] зяйски чувствует себя, где законодательствует и правит, невзирая на порядки нашего сущего мира, утверждая свой государственный суверенитет.

Смерть в сказках понимается пространственно, а не временно, поскольку, с одной стороны, смерть как бы «выпадает» из временного потока, она обратима и темпорально не дифференцирована, время «в» смерти сжимается, становится незаметным, неважным, незначительным; с другой стороны, смерть обладает собственным пространством и определенной топографией. Можно обнаружить топос смерти, но не ее хронос.



Впервые в сказочное пространство нас вводит, пожалуй, Колобок. Этот круглолицый гид, шарообразный путеводитель в последовательности своих поступков разворачивает области сказочного пространства и знакомит нас с ним. Начиная, как водится, от печки, он прокладывает тропинки в Лукоморье и доходит до его границы, т. е. того места, где исполняется его судьба, совпадающая со сказочным сюжетом. Со смертью Колобка заканчивается и сказка, указывая тем самым на общее нарративное происхождение литературного сюжета и представления о смерти.

Смерть — это всегда даль. Имеется в виду «настоящая смерть». Такая смерть отлична от смерти «рядом»: убийств и смертей окружающих (например, смерть родителей главного героя в начале повествования). «Настоящая» смерть всегда далеко, но она отнюдь не отнесена к концу жизни, т. е. такая смерть понимается вне времени жизни и соприсутствует жизни в другом измерении — ином мире.

Наиболее полно раскрывает топонимику смерти мотив путешествия на тот свет («смерть принимает [18] формы пространственного продвижения» [4].), хотя дислокация, расположение смерти может быть и не столь удаленным, она может быть рядом, близко, пососедству, но, тем не менее, все равно гдето в пространстве, например, за плечами: «Забывая, что смерть за плечами» (Аф., 178). «Скоро я белый свет покину, уж смерть за плечами стоит» (Аф., 337). Сторона смерти — сторона спины — невидимая и непосредственно не воспринимаемая сторона мира или хотя бы собственного тела. Заплечная инстанция.

Что же можно нанести на карту того света? Каковы вехи смерти и ее верстовые столбы? Каков ее ландшафт? Это, прежде всего, дальняя дорога, путь, который нужно пройти самому и который не могут пройти братья главного героя: «и пришел на нижний свет» (Аф., 176). Дорогу можно найти по следам демонического старика (Аф., 139), или путь туда, где никакой зверь прыскучий не прорыскивал и никакая птица перелетная не пролетала, может указать БабаЯга. Пропуском может служить мертвечина, в которую прячется герой, или которую (например, мертвую лошадь) он помогает разделить животным (Аф., 162).

Держа путь в город Ничто, чтобы принести неведомо что (Аф., 215), на перепутье двух дорог встретятся два столба. На одном написано: «Налево поедешь — убит будешь». На другом написано: «Направо поедешь — царем будешь» (Аф., 155).

На дорогах валяются огромные мертвые богатыри или отрубленные головы, напоминающие о том, что мир иной — мир первопричин всего сущего, а, следователь [19] но, и мир истинного знания. Рассказывать, что же произошло и как обстоят дела на самом деле, — любимое занятие мертвецов. Именно «мертвое» знание — настоящее, подлинное знание. Особенно увлекаются этим отрубленные богатырские головы. Эти же одиноко лежащие кладези мудрости раздают и практические советы и, по мере сил, вмешиваются в перипетии сюжета.

Вход в потусторонний мир лежит либо через гору, на которую необходимо вскарабкаться, прицепив когти (или на вершину горы может занести большая птица), либо через нору (Аф., 159), глубокий овраг (Аф., 216), яму (Аф., 433). Лаз в тартарары, во тьму кромешную находится «в лесу, в провале, что над самым крутояром, подле дубато тройчатого» (Аф., 435) или около куста смородины (Аф., 434). Под землю спускаются на канате, который «да такой длинный, что один конец здесь, а другой на тот свет достает» (Аф., 161).

Тот свет не так уж и труднодоступен, поэтому каждую ночь царевны через потайной ход отправляются в подземное царство к заклятому царю на гульбище (Аф., 298). Но в потустороннее царство без лишних хлопот может доставить и верный конь, и волк, и большой орел. Они же могут вернуть героя на родину. Потусторонний мир — это другая плоскость, другой уровень бытия.

Тематизация смерти в сказках связана с более древним мифологическим дуализмом миров, с мифом о Близнецах [5], который постулирует два символических начала: белое и черное, светлое и темное. Предопределенность [20] двух мировых истоков не предполагает одновременную Предзаданность этических различий, поэтому сказочная онтология не приводит к этике. Одно из этически индифферентных мировых начал понимается как мир иной. Онтологизация смерти, усматриваемая в мифе о Близнецах, теряет в сказке свой космогонический характер и претворяется в особый топос смерти — мир мертвых, потустороннее царство, понимаемое в качестве изнаночной, исподней части мира сущего, мира посюстороннего. Амбивалентность исходного мифа тогда, когда этот миф принимает очертания онтологически мыслимой картины двух миров, выражается в наличии особого тайного места — дыры, хода, пещеры, оврага (архетипа чрева Великой Матери, как сказали бы последователи К. Г. Юнга), — где это взаимопроникновение становится возможным. Герои каждого мира получают возможность действовать в мире противном, но, как правило, их действия в ином для них мире несут обитателям этого мира смерть. Они норовят увлечь, утянуть того или иного персонажа в свой отчий мир, смерть же, толкуемая как переходное состояние, этому способствует.





Амбивалетный сказочный универсум имеет пористую поверхность. Через дыру, углубление, ход в горе можно проникнуть в мир иной, причем, не оговаривается, что лаз, которым воспользовался герой, единственен. Ходов на тот свет может быть много (как и способов выбраться оттуда).

Путь в тридесятое царство лежит через лес, в котором находится избушка БабыЯги, оберегающей подступы к тому свету. Непосредственную же его границу — огненную реку Смородину и калиновый мост через нее —стережет многоглавый Змей. «Яга охраняет пери [21] ферию, Змей охраняет самое сердце тридесятого царства» [6]. Но все это только окрестности смерти.

Сами же просторы мертвого мира имеют ровную, обозримую поверхность, на которой расположены три царства. Метафизическая раздробленность местности смерти не вызывает между царствами вражды и соперничества. Само по себе место смерти — очень спокойная территория: золотое, медное и серебряное царства пососедски дружелюбно уживаются друг с другом. Принцип мирного сосуществования, однако, не распространяется на мир посюсторонний, который служит объектом агрессии со стороны правителей царства мертвых. Но активность и губительность мир иной проявляет лишь на границе или на чужой территории, в своих же пределах он инертен, спокоен и часто предстает как царство спящих.

На том свете герой сражается и побеждает Змея, Вихря, Кощея. Но к Змею на тот свет можно отправиться и на заработки, прослужить у него несколько лет, поддерживая огонь, и получить в награду волшебные предметы (Аф., 208). В мир иной можно сходить, чтобы узнать, как там поживает покойный король и выведать у него тайну (Аф., 216).

Пространственное понимание смерти наиболее красочно представлено в описании смерти царя Кощея. Смерть его находится далеко, ее следует отыскать, но найти и добраться до нее не просто (» только за смертью посылать») — она спрятана на острове, где в дубе сокрыт ящик и т.д. — до яйца. Смерть любят, берегут, [22] и потому прячут. «Ах, Кощей Бессмертный! Сам видишь, как я тебя почитаю; коли ты мне дорог, так и смерть твоя дорога» (Аф., 157). Яйцо — материальный носитель смерти Кощея. В яичко же (или клубочек) скатываются подземные царства. И таким образом потенциальные царства (целый мир иной) герой может унести с собой на родину. Такой мир в зародыше (в виде яйца или клубочка) достаточно лишь «растворить», чтобы извлечь из него все необходимое; его можно вновь раскатать до подлинного масштаба. Тот свет — мир с изменчивыми параметрами. Его гуттаперчевые границы могут то приближаться, то удаляться: в мир иной можно проскользнуть из тайного, укромного места, но туда же можно добраться, износив три железных колпака, истоптав три пары железных сапог и изгрызя три железных хлеба. Его необъятные просторы способны умещаться в яйце, клубочке или ларчике. Непостоянство рубежей мира мертвых не связано, как можно было бы ожидать, с усилением или ослаблением его агрессивности; приливы и отливы волшебной границы (возможно столь же регулярные, как, например, приход ночи) не вызывают заметных изменений в жизни сказочных героев.

Мир мертвых может быть представлен в виде хрустальной (или стеклянной) горы (Аф., 162) или подводного царства во главе с Водяным Царем.

Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 15 |










© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.