WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!


Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |   ...   | 15 |

В сказках нет мира высокого, божественного, философски мыслимого мира Высшего Блага или Всемогущего Существа. Нет мира горнего, как и нет мира дольнего — пристанища юдоли и печали. Тем не менее, сказочная вселенная неодномирна (только в сказках о животных нет двух миров). Два мира — этот и иной — во многом похожи друг на друга. По крайней мере, мир [23] посюсторонний нисколько не лучше, не добрее, не справедливее мира иного. Он враждебен миру потустороннему, как и тот, в свою очередь, вредоносен для этого мира, но именно эта враждебность, оппозиционность, противостояние миров и придают сказке ее прелесть. Сказочный мир, принимаемый нами, — это мир рассказчика, сказочника и главного героя, а мир потусторонний — это мир, куда главный герой отправляется за волшебствами и чудесами. В далеком другом мире волшебств больше. Вот, пожалуй, и вся разница (чисто экстенсивная) между этим и тем светом. В тридесятом государстве сосредоточены чудеса и диковинки. При этом не стоит забывать, что этот и иной сказочные миры находятся по эту сторону повествования. Неоднородность потустороннего мира (как и неоднозначность образа БабыЯги, которая предстает то как мертвец в избушке на курьих ножках, то как грозная воительница на коне) связана с переплетением, соединением в нем двух начал (и, соответственно, двух представлений): мира иного и мира другого. Черты мира другого переносятся на мир иной, и наоборот. Для сказочного потустороннего мира характерно наслоение, наложение представлений, имеющих как историческое, так и мифологическое происхождение. Мир другой есть мир враждебных племен, мир, выходящий за пределы космоса сказочного героя. В этом случае, населяющие другой мир существа реагируют, прежде всего, на русское происхождение героя, на его русский дух. В потусторонний мир, понимаемый как мир другой, можно совершить путешествие, можно привести оттуда диковинки и волшебные предметы. Его население обычно не напоминает демонических существ, хотя и владеет волшебными предметами, а не [24] которые жители того света даже способны оборачиваться в животных (но на это же способен и главный герой). В мир другой можно прогуляться, можно попасть туда волей или неволей, можно вызволить оттуда мать, сестру, привезти невесту. Мир другой подобен посюстороннему — там также светит солнце, растут деревья, живут люди, правят цари, бесчинствуют многоглавые змеи. Похищенного и попавшего туда персонажа можно вернуть, изъять, извлечь. Оказавшийся же в мире ином невозвратим, потому что мир иной — это царство мертвых. Мертвец не возвращается, а воскрешается при помощи волшебной воды или других оживляющих сказочных средств. Мертвые, в собственном смысле этого слова, обитают на кладбище и лишь самые неугомонные из них бродят по ночам, нарушая покой и быт живых людей. В волшебных сказках главный герой совершает поездку в потустороннее царство, и, когда он возвращается, его убивают старшие братья, т. е. он умирает (как бы) дважды и приобщается к двум видам смерти. Тем не менее, ни успешное путешествие на тот свет, ни воскрешение не избавляют Иванацаревича от естественной, «нормальной» смерти, которой завершается в конце сказки его счастливое существование и правление в подвластном мире.

Смерть не столько понимается пространственно (это вообще сложно представить), сколько занимает определенную территорию. Однако местность смерти выделяется не только характерными особенностями — вехами, — которые маркируют ее территорию, но и, прежде всего, особым смыслом, изъясняющим местность смерти, как изнанку мира, что, в известных случаях, может принимать вид карикатурного, иронического описания, передразнивающего мир посюсторонний — объект шутов [25] ства и юродства, сближающего способ предъявления смерти со смехом. Мир смерти иносмыслен масштабам мира посюстороннего.

Образ сказочного рая также изображается пространственно. Это отдаленный остров Буян, на который попадает несправедливо осужденная царица со своим сыном, владеющим волшебными предметами, с помощью которых он и творит этот идеальный даже для сказки мир. Создаваемое героем идеальное царство, наполненное чудесами, является воплощенной утопией, реализованной мечтой сказочного люда. Иллюзия в иллюзии.



Если в царство мертвых, в тартарары, как правило, спускаются через подземный ход, находящийся около дерева, то в рай попадают, забираясь по растению (дубу, гороху).

Лучший свет — мир наизнанку, навыворот, где «скотина дешева, только комары да мухи дороги» (Аф.,418), где герой встречает выстроенный из блинов и пирогов гастрономический ансамбль: «стоит хатка из блинов, лавки из калачей, печка из творогу, вымазана маслом» (Аф., 20). «На небесах стоит церковь — из пирогов складена, шаньгой покрыта, калачом заложена» (Аф., «Заветные сказки», 20). Несмотря на экзотическую блинную архитектуру и прочую небывальщину, представление о небесном рае, куда можно попасть, забравшись по гороху или дубу (архетипу Мирового Древа), выражено неярко и имеет скорее утилитарный, нежели сакральный или глубокий метафизический характер. Образ такого рая профанирует представление о лучшем мире.

Для выявления позиций мира сущего и мира иного, для определения и определивания, для установления дистанции и ранжира между мирами ключевую роль играет сказочник. Откуда вообще мы узнаем о существо [26] вании различных сказочных миров, кто впервые на это намекает, откуда миры отмеряются? Всеядность сказочной смерти, ее распространимость на любого, даже, казалось бы, бессмертного, как Кощей, персонажа, тем не менее, оставляет в стороне одну фигуру, всегда выходящую сухой при разливах сказочной смерти, — сказочника. Сказочник — порождение сказки, олицетворение ее основного закона и формы — повтора. Он не автор, не творец, не герой сказки и даже не тот, кто сказку рассказывает. Сказочник — фигура анонимной речи, производящая повествование, инверсия авторского слова, покрывающая глумливой маской истину и ответственность. Плоть от сказочной плоти, сказочник реализует стратегию избегания ответственности речи (и, соответственно, наказания) и всамделешности того, что с его помощью сказывается.

Всплывая, как правило, в конце повествования, он фиксирует позицию смысла, заявляя себя, набрав в рот воды, в качестве свидетеля, но свидетеля не истины, а всего того, что может быть сказано. Ему не следует доверять, за ним нужно повторять. Он — олицетворение повтора, а значит — воспроизводства как формы вариативного тождества, всякий раз равного себе лишь на уровне структурного инварианта, предваряющего, согласно Проппу, генетическое изучение сказки [7]. Гарантируя возможность повтора, сказочник в событии возвращения делает старую сказку новой.

Вместе с тем, обеспечивая число, форму и обстоятельства возвращения сказки, сказочник выполняет еще одну важную функцию — открепление от реально [27] сти. Устанавливая полюса мира, он обозначает «этот свет» в качестве пространства возможного слова (но не опыта), как экспозицию речи, место, откуда сказ может начаться и при этом задает возможность интерпретации (как того места, где речь может длиться), а значит, и позицию смысла. Сказочник, как фильтрующая и флиртующая в смысловом отношении функция, не пропускает реальность в сказку, а сказку — в реальность, расставляя все на выходе по своим местам.

Рассказчик в сказках, хотя никогда не отождествляет себя ни с одним из персонажей, определяет себя топонимически. Повествование всегда относится к прошлому времени; описывается то, что свершилось, сбылось, а сказочник представляется лишь как сторонний наблюдатель, свидетель канувших в лету событий, на что он не преминет указать, иронически описывая свое участие в финальном пире. Рассказчик иронично ухмыляется, поскольку ирония позволяет ему поведать сказку (о чемто небывалом, невозможном), дистанцируясь от опасного волшебного мира, приближение к которому грозит неминуемой смертью (или безумием). Сказочник рассказывает волшебную историю и, в то же время, делает это как бы не от себя (вне себя), он повествует, но ничего не утверждает наверняка, ни на чем не настаивает: «не любо—не слушай». Он лишь делает вид, что говорит правду, ведь «сказка — ложь». Сказочное повествование не претендует на правду, но все же то, о чем оно говорит, важно и значительно. Даже если отвлечься от нравоучительного момента, от «урока добрым молодцам», сказочные события фундаментальны, они описывают то, что было или будет (как в случае со смертью) «на самом деле». Только эта «всамделешность» не есть [28] факт науки, а достояние судьбы. Сказочник не герой сказки, не участник событий, поэтому его нельзя персонифицировать, но его можно определить топонимически. Излагая события, рассказчик всегда имеет свою сторону (а не точку) зрения, совпадающую с миром посюсторонним (для главного сказочного героя). Фигура рассказчика очень важна еще и потому, что он вводит читателя в текст так, что побуждает принять сказочный посюсторонний мир как мир близкий, он переманивает читателя на свою сторону и делает сказочный мир миром « нашим «, сущим, хотя бы и существующим лишь в фантазии. Он приоткрывает волшебный мир: «В некотором царстве, в некотором государстве…» — и именует главного героя. Этого оказывается достаточно для постулирования воображаемого мира и установления родства между нашим миром и волшебной страной. Ни одна сказка не начинается с описания потустороннего мира, и ни один сказочник не выдает себя за сторонника мира иного (за потусторонника). Миры могли бы поменяться местами, а иерархия сказочного мироздания опрокинуться. Гарантом надежности и непоколебимости волшебного универсума и выступает сказочник. Так мир мертвых, мир недоброжелательных и демонических сил сталкивается с миром читателя и, благодаря фигуре рассказчика, отвергается им.





Сказочник задает определенную интерпретацию сюжета и, тем самым, предполагает и отношения между мирами. Позиция мира иного — это позиция иной интерпретации, которая задается рассказчиком, но отмеряется метатекстовым способом, т. е. от читателя.

Поскольку топос смерти предполагает соприсутствие и даже относительно независимое ее существование под [29] ле мира живых, постольку хронологическая фиксация и временные «правила», структурирующие любое событие (в данном случае смерть), изменяются. Точнее говоря, они утрачивают какуюлибо формообразующую роль, попустительствуя полному самоуправству времени «в» смерти. Со «временем» на том свете может происходить все, что угодно. Обычно оно убыстряется, сжимается, съеживается и проходит незаметно, как сон. Так, солдат, прослужив у Черта три дня, вернувшись домой, узнает, что минуло три года. Жених пьет со своим умершим приятелем в его могиле, и после каждого выпитого стакана проходит сто лет (Аф., 358). Демонические кони способны доставить в нужное место за один миг. Довольно часто в сказках не указывается на метаморфозы, происходящие со временем в ином мире. Отличие времени «потустороннего» от времени «тутошнего» часто не замечают. Но если попытаться охарактеризовать «иное» время, то слово «миг» и те смыслы, которые обычно в него вкладывают (например, превращение времени в нечто единое, нерасчленимое и потому неразличимое, незаметное, чего как бы и нет), наиболее подходит. Предполагается, что умирают навсегда, навечно, не рассчитывая на возвращения из мертвых, поэтому в градации и дифференциации «событий» в ином мире нет необходимости. Да и сами эти ситуации как бы незаметны, повествование о них «смазано» (это «как бы» события). Потусторонние происшествия упоминаются крайне редко и случайно. Мы о них почти ничего не знаем. Если же чтото и случается, то это происходит здесь, в этом, посюстороннем мире. В мире потустороннем можно обнаружить лишь начала и концы, причины и следствия того, что происходит в этом [30] мире, но не сами события. В этом смысле сказочное вре.мя сродни времени мифическому. «Мифическое время, — глубокомысленно заключал Е. М. Мелетинский, — и заполняющие его события, действия предков и богов являются сферой первопричин всего последующего, источником архетипических первообразов, образцом для всех последующих действий… Важнейшая функция мифического времени и самого мифа — создание модели, примера, образца» [8]. Необратимость смерти, невозвратимость из мира мертвых нарушает сказочный герой. Он опровергает обычный, установленный порядок и ранжир между мирами, создавая своими поступками саму возможность появления литературного повествования — сказки. Сказочный герой создает интригу, прецедент в сказочных мирах, нарушает привычный порядок вещей и тем самым формирует литературный сюжет.

Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |   ...   | 15 |










© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.