WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!


Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |   ...   | 15 |

Привычный порядок времени в сказочном мире также нарушается. Время может течь вспять. Повинуясь Обратимости, оно может вернуть герою молодость, силу, красоту (например, при помощи молодильных яблок или варки в котле с молоком). Но все же это возможно лишь в пределах одной судьбы — времени жизни. Представление же о времени мира, повидимому, вообще отсутствует. Длительность происходящих событий неопределенна и неясна и к тому же имеет явное пространственное толкование: «долго ли коротко ли». Похоже, что время оказывается объектом единодушного безразличия со стороны сказочных обитателей вол [31] шебных царств. Последовательность событий диктуется не временем, а наррацией. Факты слагаются и наследуют один другому благодаря повествованию, а не хронологии. Порядок в мире устанавливает дискурс, соединяя разрозненные кусочки мира протоптанными героем дорожкам и.

Хотя на оборотной стороне мира явственно проступают причины, сказки, пренебрегая временным сочленением событий, элиминируют и причинную связь описываемых происшествий, утверждая себя в качестве принципиально не теоретического (в смысле аристотелевского объяснения из причин) типа дискурса. Следующие друг за другом события не вытекают одно из другого, не имплицируют то, что им воспоследует. Мир расширяется, разбухает за счет невозможных сочетаний и сочленений, вбирая в себя все что угодно, включая в сферу смысла любые невероятные комбинации. Неожиданно открывшая широта и безграничная потенциальность мира (возможная, несмотря на свою невероятность, благодаря наррации), совершенно стирающего свои горизонты, вызывает первобытный восторг, радостную дрожь. Разбегающийся и разъезжающийся по швам мир (вотвот окончательно лопнет) пробуждает хаотический задор, полоумное веселье. Саморазрушающаяся, спонтанно разваливающаяся по кусочкам вселенная указывает на смерть, как на свой основной принцип, сокровенную сущность. Смерть сопрягается с весельем. Такова, например, сказка (из разряда кумулятивных) «Курочка» (Аф., 70).

«Жилбыл старик со старушкою, у них была курочкататарушка, снесла яичко в куте под окошком: пестро, востро, костяно, мудрено! Положила на полочку;

[32] мышка шла, хвостиком тряхнула, полочка упала, яичко разбилось. Старик плачет, старуха возрыдает, в печи пылает, верх на избе шатается, девочкавнучка с горя удавилась. Идет просвирня, спрашивает: что они так плачут? старики начали пересказывать: «Как нам не плакать? Есть у нас курочкататарушка, снесла яичко в куте под окошком: пестро, востро, костяно, мудрено! Положила на полочку; мышка шла, хвостиком тряхнула, полочка упала, яичко и разбилось! Я, старик, плачу, старуха возрыдает, в печи пылает, верх на избе шатается, девочкавнучка с горя удавилась». Просвирня как услыхала — все просвиры изломала и побросала; подходит дьячок и спрашивает у просвирни: зачем она просвиры побросала? Она пересказала ему все горе; дьячок побежал на колокольню и перебил все колокола. Идет поп, спрашивает у дьячка: зачем колокола перебил? Дьячок пересказал все горе попу, а поп побежал, все книги изорвал.» Эта сказка рисует какойто праздник разрушения, энтропии, вызванный, казалось бы, ничтожным поводом. Но, надо думать, разбилось совсем не простое яичко. Во втором варианте сказки (Аф., 71) на это есть более точное указание — яичко разбилось в доме бабушкизадворенки — аналога БабыЯги, чье место в сказочной иерархии является одним из самых почетных, а близость к сакральным истокам волшебных миров несомненна. Впрочем, сам образ яичка далеко не однозначен: в яйце может быть заключена смерть (кощеева) или любовь (красавицы царицы), в него скатываются целые царства. Образ яйца соединяет в себе и начало смерти, и начало жизни. С гибелью яичка погибает один из [33] потенциальных миров, снимаются многие запреты. Хаос побеждает космос. Уничтожение постигает, прежде всего, элементы официального церковного культа. Все это оправдывается горем: и яичко разбилось, и внучка удавилась и т.д. и т.п., но вопреки провозглашаемой печали сказка проникнута какимто исступленным весельем, делающим непонятным ее окончание: хороший или плохой конец у этой сказки? Эта единственная в своем роде сказка не имеет ни хорошего, ни плохого конца. Эта сказка бесконечна. Все, что в ней описывается, принимает вид оргиастического действа, эсхатологического празднества, праздника Смерти. Различия между жизнью и смертью (вообще очень условные для сказки) стираются окончательно. Смерть веселит. Разрушение знаменует праздник.



Получается так, что герои сказки рассказывают друг дружке саму эту сказку. Так, первоначально заданное событие превращается в перманентное повествование, постоянно прибавляющее к исходному событию все новые и новые факты. Сказка не имеет конца. Наррация не остановима. Обозначенный конец сказки произволен, он вовсе не препятствует дальнейшему оказыванию, приглашая и нас, свернув за компанию шею, почувствовать себя сказочными персонажами. Будучи однажды поведанной, сказка (как разговор, как мысль) не может остановиться. Дискурс бесконечно продлевает событие, делая мир неотличимым от рассказа о нем. Смерть же знаменует каждое новое «прибавление», изменяя присущее сказке как литературному произведе.нию метатекстовое понимание смерти как метафоры конца (структурная метафора) на характерное для мифа [34] понимание смерти как метафоры границы (метафора ориентационная). Измена. Смерть больше не представляется как конец жизни (кончина), производства (продукт), повествования (концовка), истории (эсхатология)… — она разворачивается в бесконечность самопорождающегося (для того, чтобы тут же вновь рассыпаться) мира. Она вводит в мир каждый новый его довесок, каждое новое его дополнение. Еще, еще… Смерть бесконечна.

  Оглавление Следующая [ Части: 1 2 3 4] Примечания [1] Народные русские сказки А. Н. Афанасьева в трех томах. М., 1985. Т. 1. С. 195. Сказка N 130. — В дальнейшем в тексте указывается только номер сказки.

Назад [2] Пропп В. Я. Исторические корни волшебной сказки. Л., 1986. С.53.

Назад [3] Там же. С. 37.

Назад [4]Там же. С. 93.

Назад [5] См., напр.: Иванов В. В. Тропою песен // Красная книга культуры. М., 1989. С. 237245.

Назад [6] Пропп В. Я. Исторические корни волшебной сказки. С.219.

Назад [7] Пропп В. Я. Морфология сказки. М., 1969. С. 10.

Назад [8] Мелетинский Е. М. Общее понятие мифа и мифологии // Мифологический словарь. М., 1992. С. 653.

Назад   Оглавление Следующая [ Части: 1 2 3 4] Вебмастер благодарит Марию Михайловну Предовскую за неоценимое содействие в подготовке электронного варианта текста Часть вторая — Случай! — сказал один из гостей.

— Сказка! — заметил Герман.

А. С. Пушкин. «Пиковая дама» У сказки особые отношения со смертью, свои счеты с ней. Расшевелив, разбередив сказочный мир, который, как, например, в сказке «Курочка» (Аф., 70), раскачиваясь, начинает распадаться, разваливаться по кусочкам, смерть проникает во все клеточки, поры и точки волшебного пространства, становясь опорной колонной сказочного повествования, своеобразным волшебным априори, устанавливающим порядок и способ бытия всего, что происходит в сказке.

Смерть означает не только сокрытие на том свете, в ином месте. Она связана со множеством других сюжетов и образов не обязательно относящихся к царству мертвых. Но совокупность этих образов не представляет собой простого нагромождения «фактов» или устойчивых сюжетных функций. Как смерть по незримому партиципационному закону проникает практически во всякое сказочное действие, придавая сказке сюжетную и тематическую однородность, тождество предмета, также и сама смерть обнаруживает единство в многообразии своих проявлений.

Что же это за образы, определяющие способ бытия смерти в сказке? При каких условиях смерть вводится в сказку, «приживается» в волшебном мире (или, может быть наоборот, волшебный мир получает свою специфику лишь прислонясь к смерти, лишь укрывшись в ее тени)? Только благодаря обращению к смерти становится возможной сказка, в основе которой, в силу этого, лежит парадоксальная ситуация: сказка избирает в качестве объекта своего интереса явно предмет невозможного опыта, претворяет в повествование то, что не выговариваемо, не сказуемо, да и вообще не постижимо. Более того, она раскрывает особые способы бытия смерти и определяет ее к порядку и законности. Смерть уже не просто стихийно и неумолимо бесчинствует везде и во всем, что ей подвластно, но она обладает властью и силой именно потому, что имеет свой внутренний закон, порядок, правило, свои особые преимущества и приоритеты, любимые места и сюжеты, в которых она, прежде всего, и обнаруживает себя. Сказка придает смерти чин и статус, позволяющий приступить к толковому о ней разговору.





Смерть обживается и вразумляется сказкой. Инаковость смерти в сказке упорядочивается, ранжируется, проникая во все слои повествования: формируя героев, слагая сюжетные ходы и линии, строя композицию, участвуя в конструировании как главных (ядерных), так и незначительных, второстепенных повествовательных функций и даже, выходя, вылезая за границы воздвигнутого текста, прокладывает тропы в другие миры. Сказка лишает смерть инаковости и непостижимости, стремиться осмыслить ее так, чтобы «возвести ее в перл создания» (Н.В. Гоголь). И возводит. Смерть становится сказочным жребием, уделом и, входя в роль, постепенно влезает в текст, натягивает на себя литературную форму, где, продолжая свой ударный труд, расшатывает повествование, убивает Автора и вотвот, кажется, доберется и до читателя.

С тех пор, как смерть воцарилась и заняла престол судьбы, стягивая к себе на правах конечного пункта, станции назначения, верховного тупика все жизни, помыслы, цели и желания, знаменуя исход всякого предприятия, результат любой смелой авантюры, мир изменился, перевернулся как будто с ног на голову, встал на попа и обнаружил свою необычную, выходящую вон из всех рядов, волшебную природу. Коты, изучив по ускоренному курсу грамоту, бойко заговорили; колобки, весело распевая, покатились в гору; лисы подобно неверным женам начали дурить мужиков; мертвецы — сбегать по ночам с кладбища и веселиться; свиньи протоптали дорожку в Петербург; а не в меру похотливые кощеи приступили к отлову зазевавшихся царевен, в то время как приставленные к ним царевичи гурьбой наперегонки пустились в город Ничто. Испив волшебной водицы и закусив ее заветным яблочком, мир преобразился. Свет сошелся клином на разбитом яичке и, углубляя метафизическую трещину, расколовшую мир на две взаимодополняющие и удваивающие друг дружку как в зеркале половинки, пополз в разные стороны. Мир разъехался, образовав гибельную границу, непреодолимый рубеж, укладывающийся в шесть букв. Теперь, оступившись, можно умереть, но можно и, любопытствуя, робко заглянуть в отдающую холодом, как от открытого холодильника или будки мороженщика, смертельную бездну, захватив стынущего в душе, помрачающего разум и воспламеняющего словоохотливое воображение вдохновения.

Прежде всего, поражает простота и легкость смерти, ее заурядность. Для того, чтобы окончить свой век, вовсе не нужно отправляться на поиски угодий смерти и кудато уезжать, достаточно пожить постой сказочной жизнью. Даже дальняя дорога, ведущая не в царство мертвых, а, например, в соседнее село, может оказаться гибельной; что же говорить, если маршрут, выбранный сказочными героями, лежит куда дальше — в Петербург. Вот так, из сказки — и прямиком в Петербург. Ну, как может закончится сказка (Аф., 29), начинающаяся словами: «Шла свинья в Питер богу молиться…»? Анекдот. Аннет, звериное паломничество по святым местам, несмотря на такое забавное начало, завершается дружным взаимным поеданием зверей в яме, в которой они случайно оказались гдето на полпути от фантазии к реальности. И благочестивая свинья, и напросившиеся к ней в попутчики звери не в силах выбраться из ямы. Поминя не добрым словом свою животную долю, они учреждают соревнование, устанавливающее порядок смерти, суть которого состоит в том, что очередность ухода из жизни определяется тембром голоса. Смерть (и простой сюжет: звери умирают в яме) возвышается до животной оратории, до оды на смерть зверей в яме. Поющая яма, наполненная пожирающими друг друга (как пауки в банке) животными, превращается в символ упорядоченной и иерархизированной смерти. Застольная песня под свинину становится одновременно и похоронным маршем незадачливых путешественников, отправившихся в последний путь в желудок соседа, и шире — в ненасытную чревообразную яму — вывернутый в пустоту, опрокинутый в обратную перспективу образ пограничного столба.

Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |   ...   | 15 |










© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.