WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!


Pages:     | 1 |   ...   | 3 | 4 || 6 | 7 |   ...   | 15 |

Дорога — опасное и гибельное место. Так, скажем, другой знаменитый путешественник — Колобок, не пройдя домашнего воспитания, выкатывается в мир, где расплачивается животом за неумеренное бахвальство. Между тем кумулятивный шампур, на который нанизывает происшествия тот лакомый кусочек, каким оказывается для сказочного населения испеченный по рецепту (хотя и почти из ничего) бабки и дедки Колобок, продолжает своими уколами впрыскивать в волшебный мир смерть: он расшатывает устои бытия в «Курочке» (Аф., 70) и добивается смерти Петушка (Аф., 69), заставляя курочку многократно и бессмысленно бегать к реке, липке, девке, корове, косцам.., метаться от одного к другому, выполняя все их требования, пока, наконец, все исполнив, облегченно, с чувством исправно выполненного долга, хорошо сыгранной роли не вздохнуть над вконец подавившемся зернышком петушком. Это вам не гоголевские «кошемары»… Отсутствие метафизической ноты и малейшего намека на философскую глубину делают сказочную смерть не только теоретически ущербной, но и, казалось бы, пустой и бессодержательной, ни к чему не обязывающей констатацией свершившегося факта: так случилось, так произошло — и по этому поводу не стоит ломать голову. Слезающий с неба по гороху старик, уронив узел, может убить старуху (Аф., 19), но может лишить ее жизни и другим образом: «посадил старуху в мешок, взял мешок в зубы и полез опять наверх; лез, лез, устал, да и выронил мешок, смотрит — лежит старуха, зубы ощерила, глаза вытаращила. Он говорит: «Что ты, старуха, смеешься? Что зубыто оскалила?» — да как увидал, что она мертва, так и залился слезами» (Аф., 21). Криводушного героя черти запросто загрызают у дуба на токовище (Аф., 115), а во многих сказках Иванацаревича убивают собственные братья (или, что по функции равносильно убийству, оставляют в царстве мертвых, — например, Аф., 168 и др.). Муж убивает друзей и приятелей молодой неверной жены.

Сказочная жизнь очень дешева, а смерть проста и легка, незамысловата. Смерть встречается столь часто, а убийства столь многочисленны, что с ними свыкаются и, кажется, уже вовсе не выделяют их из череды прочих событий жизни. К убийству прибегают как к простому, традиционному средству для достижения той или иной цели, причем масштабы жертв часто оказываются вовсе несоизмеримы с теми целями, ради которых они совершаются. Иванцаревич махнул мечом и полетели головы (Аф., 161) или того проще махнул рукой и всех жениховсоперников перебил (Аф., 157). ЕрусланЛазаревич сшиб царевне голову за непонравившийся ответ («ЕрусланЛазаревич). Блюдя чистоту жанров, бытовые сказки еще более приземляют смерть, да и размах здесь не тот. Убийства оправданы и хладнокровны, до цинизма расчетливы. Так вор, опасаясь дознания, отворачивает голову своему попавшемуся сообщнику, после чего сказочные власти вынуждены возить мертвое тело по деревням для опознания (Аф., 390).

Простота смерти оборачивается ее пустотой и летит в бездонную дыру, чреватую всем чем угодно, выставляя в свободном падении на истончающийся категориальный луч разума различные свои грани, переливаясь разными оттенками и тонами, пока вовсе не исчезнет, не растворится в непроглядной тьме грязной подворотни бытия, оставив не в меру любопытного своего ценителя «у разбитого корыта». Ну и где ваша пресловутая смерть? Выдумки все это, домыслы, сказки.

Но от пустоты смерти — и ее легкость, незамысловатость, воздушность, вздымающая до седьмого неба, до райских высот, кулинарных кущ и сдобных строений.

Сказочные персонажи привыкли умирать как будто это их «хобби», способ избавится от лишней части жизни, приятно и с пользой провести время, облегчить судьбу, устроить себе вечные каникулы, тур поездку на тот свет или командировку в тридевятое царство. Кого смерть может удивить? Что может быть проще и привычнее ее? С кем не случалось? С кем этого не бывает? Ирреальность сказочных масштабов, немыслимость габаритов волшебных происшествий и нестандартность раскинувшихся на два мира просторов, по которым несется верный богатырский конь со своим сильномогучим грузом, покрывая версты и преодолевая пространства, ничуть не хуже, чем какаянибудь скрипучая птицатройка, начиненная Чичиковым, проглатывая гаргантюанскими порциями дали и расстояния, оттеняется заимствованной из обыденной жизни метафорикой, вычерчивая причудливый контур и вычурный, ни на что не похожий абрис сказочной волости на пиратской карте нашего воображения. Залезая в карман здравому смыслу, сказка из обыденной требухи и жизненного сора добывает сравнение войны с жатвой и сбором урожая: «куда не повернет, так и летят головы — словно сено косит» (Аф., 295), а апокалиптическое истребление народа низводит до птичьей потравы хозяйского жита: «мои гуси твою пшеницу клюют» (Аф., 315). Спасители Рима и любвеобильный греческий бог, надо думать, не подозревали, что когданибудь сольются в единый образ гусейлебедей, сочетающий ратную мощь с карающей силой рока. Кровавую ниву засевает смерть костьми и мертвыми телами, пожиная горе и «многое печали». Образ беззаботной божьей пташки, ненароком залетевшей в чужую сторону и по неведению пожравшей с олимпийским спокойствием и вороньим аппетитом чужие жизни, — такова чаемая нами смерть, вернее, одна из ее ипостасей.



Очищенный от пыльной повседневности, избавленный от метафизических примесей образ смерти вдруг раздваивается, граница между живым и мертвым рассасывается, восстанавливая единую кровеносную систему миров, где, как в сообщающихся сосудах, начинают перетекать и меняться местами люди, звери, демоны, жизни, драгоценные и волшебные предметы… Добрый молодец оборачивается поочередно в коня, ерша, золотое кольцо, мелкие зерна, ястреба; щетка или гребень превращаются в непроходимый лес, а полотенце — в реку… Да и державная иерархия обнаруживает свою неустойчивость: какойнибудь крестьянский сын, выйдя из грязи и избрав для разбега иной мир, норовит прыгнуть в цари. И прыгает, и попадает. Царя — в котел с кипящим молоком или смолой, а сам — на трон. Даже не расхлебав этот суп из царя, мы теряемся в мельтешении меняющих свой статус, облик и смысл предметов, голова идет кругом: гребешок, ленточка, горлица, береза, булавка, веретено.., и в результате такой волшебной арифметики выходит царевна. Любая красная девица и добрый молодец могут быть зашифрованы в подобную формулу, состоящую из немыслимой комбинации предметов. Все неустойчиво, шатко и зыбко. Все требует своего разоблачения и изобличения, снятия покровов. И вновь: утка, река, конь, яблоня, щетка… Код теряется. Каждый предмет и явление имеет свою оборотную сторону и выпадают, словно гадальная монета в игре случая, то орлом, то решкой. Напирающий на нас из сказки мир очень пластичен и вертляв. Мирмедальон с дырочкой посредине, который так и хочется припечатать раз и навсегда, обернуть намертво «к лесу задом, ко мне передом». Никогда не знаешь, что сейчас перед тобой: лицевая сторона или изнанка явления, за которой скрывается смерть. Загрунтованное смертью и расписанное волшебствами событие на то и рассчитано, чтобы екнуло сердце, побежали мурашки по спине — неужто сама смерть заглядывает изза спины в испуганные глаза?! Изумление смерти. Между тем, по небу (от цветка к цветку), вложив в полет все лучшие движения душ своих, порхает шестиглавый змей, а чуть выше, тяжело дыша, проносится богатырь на могучем скакуне. В том мире, которому принадлежит этот пейзаж, сущностная сторона всякого предмета оказывается одним из ликов смерти. Вот только никак не распознать, неуглядеть эту сущность. Словно вертлявый бес, убедительно передразнивающий своего предводителя, вдруг предстает всегонавсего карманного размера чертенком, пляшущим между строк, который стучит копытцами и бодает вылезающие из строки буквы, а оступившись, грузно шлепается липким животом на лист писчей бумаги. В беглом калейдоскопе пародирующего самого себя мира, вещи и события означают вовсе не то, чем они являются на первый взгляд, не то, что мы о них думаем. Вслед за проваливающимся в иные миры денотатом, рушатся семантические подпорки знания, а вместе с ними исчезает и знаковая, расшифровывающая оптика бытия. То, что есть «на самом деле» совсем не похоже на конституируемые рассудком и обнаруживаемые в опыте как непосредственно данное феномены. Мыслимое содержание, приписываемое нами сказочным явлениям, может и не совпадать с подразумеваемым помыслом, исподней думой, которая, как начинка праздничного пирога, чудесным образом вмурованная в его тестовое тело, на финальном сказочном пиру никак не может попасть в рот, а сползает по усам, капает с подбородка и все, озорства ради, угождает мимо: то на соседа, то на нарядную рубаху, не давая распробовать лакомый кусочек, — словом, это та ускользающая тайная мысль, без которой не возможно ни уяснение, ни усвоение происходящего.





В оборачивающемся мире и смерть оказывается обратимой, непредельной, неокончательной, не бесповоротной. Из потустороннего царства можно вернуть похищенную мать или сестру, а разрубленного на множество частей героя после месячного карантина в таком рассеченном состоянии можно оживить волшебной водой, доставленной опять же с того света. После сращивания и заживления поврежденных членов мертвой водой, водолечение завершается водой живой (в других вариантах целющей или говорящей), окончательно возвращающей героя в строй, оживляющей его. Другим материальным символом обратимости смерти выступают молодильные (моложавые) яблоки, возвращающие молодость, продлевающие жизнь, оборачивающие вспять время (присущее сказке самоуправство со временем — еще одна характерная разновидность обратимости смерти).

В более скромном, так сказать, уменьшенном виде, обратимость смерти, проистекающая от чудодейственных свойств воды, проявляется в возможности вернуть утраченные части тела. Так в сказке «Правда и кривда» (Аф., 115 и ее варианты) Правдивый восстанавливает глаза или руки из волшебного ручья или росой на волшебном лугу, также возвращает свои руки Косоручка (Аф., 279 — 282) и свои ноги Бурябогатырь. С той же легкостью, с какой сказочные герои теряют свои жизни и части организма, они их приобретают вновь. Часто для реставрации достаточно приложить на прежнее место отрубленный палец или ремень из спины, чтобы они приросли.

Наравне с самым популярным сказочным лекарством от смерти — живой и мертвой водой — существуют другие, не менее эффективные, конкурирующие средства. Волшебная вода, как известно, труднодоступна, и далеко не у каждого жителя Лукоморья есть дрессированный ворон или ручной серый волк, а тем паче услужливый и исполнительный богатырь, способные доставить с того света заветную влагу. Посему приходится обходиться более трудоемкими подручными средствами. Сообразительный представитель правящей династии в сказке «Кощей Бессмертный» (Аф., 158) ИванЦаревич для того, чтобы оживить «верного слугу» Булатамолодца из камня, в который тот превратился, вынужден зарезать свою дочь и сына, нажитых в законном браке с Василисой Кирбитьевной, и их кровью помазать камень. Оживший Булатмолодец, в свою очередь, оживляет детей кровью из своего пальца. Смерть проходит по обменному курсу «жизнь за жизнь», где всеобщим эквивалентом и передатчиком силы жизни (вместо воды) выступает кровь. В другом случае (Аф., 207) дети, оживляющие ИванаЦаревича, пользуются советом седого старичка: «отройте Иванацаревича, этим корешком его вытрите, да три раза перевернитесь через него». Как не трудно заметить из приведенных историй, успешнее всего справляются со смертью дети, подрывая монополию потусторонних водоносов.

Pages:     | 1 |   ...   | 3 | 4 || 6 | 7 |   ...   | 15 |










© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.