WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!


Pages:     | 1 |   ...   | 4 | 5 || 7 | 8 |   ...   | 15 |

Близость сказочной смерти к воде очевидна. Убийство, как известно, — мокрое дело. А иной мир часто оказывается подводным царством во главе с Водяным Царем. Влажный лик смерти проступает в облике Змея имеющего как огненную, так и водяную природу [1]. Обитающая в воде разновидность Змея, относящаяся к классу потусторонних и семейству сторожевых, имеет вполне определенное название: ЧудоЮдо. Несмотря на казалось бы звучащую в имени сквозь цилиндрические гласные семитическую ноту, этот Змей явно арийского происхождения и, к тому же, как и все земноводные, голубых кровей, хотя и не горячих (что убедительно показали последние исследования известного палеоантрополога Римо Ментоме). Свою родословную он выводит от легендарного ведического, мучавшегося, надо думать, большой жаждой, поглотителя вод многоглавого змея Вритры, побежденного мужественным Индрой, после чего водяные гады — наследники и потомки поверженного Вритры — для сохранения вида в условиях сверхъестественного отбора и жесткой борьбы за существование на том свете (а то кто ни попадя начнет рубить им, несчастным, красноглазые пупырышчатые головы), воспользовались присущей земноводным именной мимикрией, переняв у своего доблестного победителя его грозное имя, что видно из этимологического ряда, приводимого крупным знатоком сказочных пресмыкающихся и рептилий академиком А.Н. Веселовским [2]. Но это не сбивает с толку помнящего родство Иванабогатыря. Он убивает Змея на берегу реки — границе мира мертвых, срубает ему головы, и — «концы в воду».

Вода в виде реки или моря отделяет мир посюсторонний от царства мертвых и от райского острова Буяна. Омывая кромки света, вода не только заполняет порожние географические просторы, но и обладает очень широким, универсальным обрядовым и ритуальным значением. Для сказки это прежде всего символ воскрешения (и обратимости смерти). Живая и мертвая вода или, в меньшей концентрации, слабая (отнимающая силу) и сильная (силу дающая) вода находится в царстве мертвых [3]. Только через три дня возвращается Ворон из тридесятого государства с волшебной водой, при помощи которой волк, опробовав ее предварительно на вороненке, оживляет Иванацаревича, пролежавшего мертвым тридцать дней (Аф., 168).

Вызывающий смерть телесный распад, разложение на составные части по сценарию китайской казни на тысячу кусочков, а затем новая влажная сборка, подгонка, монтаж казалось бы того же самого, но на самом деле нового человека, придают реконструированному герою невиданную даже для сказки молодость и красоту. «Чертенок изрубил его на мелкие части, бросил в котел и давай варить; сварил, вынул и собрал все воедино как следует: косточку в косточку, суставчик в суставчик, жилка в жилку; потом взбрызнул мертвой и живой водою — и солдат встал таким молодцом, что ни в сказке сказать, ни пером написать» (Аф., 278).

Сказка любит дивиться самой себе, поражаясь собственной дерзости и безудержному воздушному наплыву фантазии: казалось бы, где же такое возможно, как не в сказке?, а вот, поди ж ты, даже для нее это диво и невидаль. Сказка так и хочет показаться былью, чтобы затем, вновь обернувшись, еще больше ошарашить доверчивого слушателя ощущением нездешнего. Подстать ей и видавший виды сказочник, прыгающий, словно мячик, в сказку, а затем отскакивающий в быль. Он, напустив романтического тумана, отстраненно, в завиральном тоне излагает волшебную историю, а под занавес рассказа, добавив к своим многочисленным добродетелям еще и любовь к веселым пиршествам, вдруг превращается в застольного философа, назидательного момента ради поучающего добрых молодцев, которые, откушав сдобных колобков с медом и утершись, на десерт, почти не мигая осоловелыми глазами, слушают небывалую повесть о самих себе, извлекая из собственной жизни урок, превращающий прошлое, канувшее на дне заздравной чаши, в сказку. Ныряя то в быль, то в сказку, рассказчик, скорчив ироничную гримасу, окончательно сбивает с толку. О чем же все таки говорит сказка? Кто ее рассказывает и кому она предназначена? В подобное замешательство можно прийти и «внутри» сказки, заплутав среди миров. Какому из царств отдать предпочтение, какое признать «основным»? Это затруднение вызвано невозможностью обнаружить в сказке нечто «подлинное», «твердое», «настоящее», поскольку провозглашаемый ею посюсторонний мир, для которого все и происходит, ради которого затеваются все будущие приключения, оказывается лишь бледной тенью, плохо снятой копией, незадачливым спутником того света, где обретаются причины, начала и концы всего, что случается в сказке. Натворив дел, набедокурив в царстве мертвых, герой стремиться укрыться в посюстороннем мире, будто спрятаться в теневой, хотя от этого и не более безопасной, стороне бытия. Если сказка и предоставляет нечто «натуральное» и «надежное», то это, помимо незначительных бытовых деталей, то, что она признает идеальным, желаемым, но как всякий идеал недостижимым состоянием. Поэтому сказочные идеалы перерастают сказку, они трансцендентны ей, и, будучи вытеснены в реальность, просты и до скуки естественны. Такова, отчасти, причисляемая к ним смерть.



Мотивы смерти могут быть самыми различные. Можно принять смерть от врага и быть убитым из зависти, можно умереть с голоду или не справиться с заданием, которое дает хозяин лесной избушки («Сделай, сделай! Мы таким людям рады, а если не сделаешь, то голову на плаху» Аф., 156), можно пасть жертвой корыстолюбия лесной красавицы, изводящей по долгу службы богатырей, и даже погибнуть от руки собственных братьев или друзей, можно, в конце концов, сгинуть изза собственных скверных качеств (как, например, в сказке «Морозко» [Аф., 95 — 96] это происходит с мачехиной дочкой). Взращенные в оранжереях фантазии сказочные существа, при изменении эмоционального климата (с радости) падают замертво (Аф., 285), правда, для избавления от такой неполной смерти даже не прибегают к волшебной воде — героиню оттерли и она ожила.

В сказке (что особенно важно), ровно по структуралистским канонам, случайно никто не умирает. Всякая смерть оправдана, всякая смерть идет в дело и надежно пристраивается к сюжету.

Обычно смертью восстанавливают попранную сказочную справедливость, символизируя реставрацию истинного и исходного (в смысле доброустроенного) положения дел. Такая смерть уже не обратима. Это тот край, из которого нет возврата. Смерть на службе у идеала справедливости и правды возвращает все на свои места, устанавливает прежнее соотношение между волшебными мирами и, в силу этого, служит завершением сказочного сюжета. Смерть обрамляет повествование (как завязка и как элемент финального торжества), а так же знаменует кульминацию событий, происходящих в сказке. Смерть, возвращая мир в истинное состояние, очень похожа на месть. Так, возвращающийся домой герой убивает подменную жену или соперника. Прислуживающая справедливости смерть демонстративна, публична, нравоучительна — это санкционированное убийство, казнь. Смерть понимается как наказание за ослушание, невыполненное задание, не отгаданную загадку, неумение спрятаться, за измену. Предавших Иванацаревича братьев выводят в чистое поле и казнят, невзирая на несоизмеримые затраты, из пушек (Аф., 176) и т.п. Сюда же можно отнести смерть за обман и лживую клятву (например, в сказке «ЕрусланЛазаревич»).

Но и сама смерть часто прибегает к обману — карнавальному варианту Обратимости. Строя рожицы, принимаемые нами то за маску черта, то бабыяги, смерть предстает как притворство, хитрость, обман, плутовство. Но это оборотничество не простая забава. Не игра. Это выгодное (почти коммерческое) предприятие. Пользой и выгодой, которую можно извлечь из обманной смерти, довольствуются и звери, и люди. Притворившись мертвой, лисичкасестричка ворует у мужика рыбу (Аф., 1). Богатый купец прикидывается мертвым, чтобы не возвращать бедному копеечку (Аф., 452). Бурябогатырь, коровий сын, убивает своего верного коня и, спрятавшись внутри него, ловит позарившегося на мертвечину ворона, обещающего взамен на спасение принести живую и мертвую воду, с помощью которой богатырь восстанавливает свои отрубленные ноги и оживляет коня (Аф., 136). Смерть — приманка, ловушка, капкан для корыстных и простоватых персонажей. На нее, как на наживку, можно ловить царства, состояния, чины, славу. Вор притворяется повешенным, чтобы провести богатого барина (Аф., 384). или, в других вариантах, наряжается чертом, притаскивает мертвеца, чем пугает и обманывает караульных (Аф., 387 и др.). Мужик в сказке «Старая хлебсоль забывается» хитростью заманивает злого медведя к себе в воз и по его просьбе (для большей убедительности глупый медведь просит всадить ему в бок топор) убивает медведя, а затем той же монетой расплачивается со своей помощницей лисой (Аф., 27).





Мнимая смерть имеет всецело служебный характер, целевое назначение и, симулируя «настоящую» смерть, является разновидностью смерти временной.

Смертью не только обманывают, но и, прибегая к обману, убивают, впрочем, как и, благодаря хитрости, избегают смерти. Обманом имитируют смерть, а мнимый богатырь обманом убивает своего противника (Аф., 432 и др.).

Но часто не менее выгодно оказывается воздержаться от убийства и заполучить тем самым в волшебные помощники оставленных в живых зверей. Способность пойти на хитрость и обман, присущие сказочному герою, в крайней форме принадлежат дураку. Только дурак может при помощи мертвого тела своей матери, которую он часто сам и убивает, добыть много денег (Аф., 395). Наживаются на мертвечине и не менее расчетливые солдаты, подкидывая богачу отрезанную от мертвеца ногу, выманивая этим у него деньги. Мнимая смерть — смерть необычная, притворная, шутовская, не реальная «поселяется» в нереальном, сказочном мире, служа основой сказочного сюжета.

Симуляция и мимикрия, связанные со смертью, распространены в обоих сказочных мирах. Притворство и уподобление в смерти представляют собой обоюдный процесс: живые притворяются мертвецами, мертвецы — живыми и разгуливают по неведомым тропинкам Лукоморья, причиняя вред и принося несчастья сказочным аборигенам, обитающим по обе стороны волшебной границы.

Не разбираясь в средствах, напролом, в ураганном ритме, все на своем пути сметая, оставляя побоку, на обочине любые критерии (которыми, как мне всегда казалось, по одному уже родству звуков обречена заниматься критика, а критиками должны быть критяне, но они, как известно, лжецы и к тому же подданные Минотавра), смерть вторгается в мир в обличии убийства. Такое незамысловатое толкование смерти, прореживающей сущее и незаполненностью, лишенностью просек и пустот бытия апофатически о себе заявляющей, привычное, согласитесь, понимание смерти в качестве насильственного устранения, вытеснения из жизни, т.е. убийства, в сказке несколько видоизменяется. Не всякая смерть вызывается убийством, но вот обратное верно с необходимостью, подкрепленной прилагательным «насильственная». Эту подтвержденную унылой практикой истину пытается опровергнуть сказка, отводя убийству особую роль. Следуя генеральной линии заботливо указанной смерти обратимостью, убийство выступает способом временного лишения героя силы, активности, выведения его за пределы основного сказочного действия (а не жизни). Отстранить героя от дел, отправить его, лишив богатырской мощи, на заслуженный отдых можно и иным образом: отсечь ему руки или ноги, или даже голову, которая по мере своих скудных сил будет продолжать вмешиваться в перипетии сказочного сюжета. Сложивший буйную голову богатырь еще может вернуться в строй, подлечившись на водах. Любимым же способом разделаться с главным героем является рассечение его, с познавательным излишеством анатомического театра и профессиональной разборчивостью мясника, на множество мелких частей, из которых его, как в детском конструкторе, не трудно собрать вновь. Иным образом обстоит дело с умерщвлением нечистой силы. Убийство ее осложнено принципом обратной перспективы, зеркальным положением мира потустороннего. Так, убивать змея или бабуягу необходимо сразу, с одного удара, не рубить дважды (к чему азартно подстрекает отсеченная голова: «Бей еще!»), иначе у них только силы прибавляется. Само событие убийства сопряжено с кульминационным моментом сказочного сюжета — змееборством, битвой на калиновом мосту у реки Смородины. Водруженный на боевого коня, с вложенным в десницу тяжеловесным мечом выезжает богатырь смертным боем драться со змеем и одолевает его, срубая поочередно все его чешуйчатые головы: «убил до смерти, в пепел перепалил, на ветер перепустил» (Аф., 139). Многоглавый змей, так же подпираемый снизу ратным конем, пользуется более изощренным, но, как показывает практика, менее эффективным оружием. Демонстрируя боевое искусство в кавалерийской атаке, он палит огнем, нагоняет сон (как и котбаюн), пытается вбить воина в землю. Но, нарушая богатырский устав и военную субординацию, уничтожить многоглавое чудовище способны конь главного героя и другие его верные помощники: собачка, волчонок, медвежонок (Аф., 201).

Pages:     | 1 |   ...   | 4 | 5 || 7 | 8 |   ...   | 15 |










© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.