WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!


Pages:     | 1 |   ...   | 5 | 6 || 8 | 9 |   ...   | 15 |
Соблазнившись поэтической аналогией, принять смерть от коня может и владыка подземного мира мертвых царь Кощей (Аф., 159), хотя по канонической версии его смерть надежно укрыта в недрах сказочного мира, но, как поучительно замечает ведающая просроченными и несвежими истинами Клио, даже укромные места на том свете не столь недоступны. Иванцаревич, что известно даже ребенку, добывает игольчатую сущность Кощея и заслужено карает его. Для бабыяги, помимо традиционного обезглавливания, предусмотрена смерть в огненной реке или огненном колодце — «так она и сгинула» (Аф., 198).

Хотя сказка и предопределяет каждому сказочному персонажу особый вид смерти, расписанный на сюжетных скрижалях его литературной судьбы по формуле: «Собаке собачья смерть» (Аф., 197), так, скажем, богатыря расчленяют с основательностью маньяка; зловредных героев лишают жизни в чистом поле, равномерно рассеивая их не подлежащие реставрации останки при помощи пушки или резвого скакуна по всему околосказочному пространству; а многоглавым василискам и их водному и высокогорному родственникам (ЧудоЮду и ЗмеюГорынычу) отрубают головы, тем не менее, не смотря на такое соответствие смерти и персонажа, возможны разнообразные варианты кончины. Вид смерти литературной ролью строго не детерминирован. Смерть может быть тихой и незаметной. «Живалбывал старик да старушка. Старушка померла» (Аф., 22). Как жила так и померла. Или вот еще, обольщенная упырем, Маруся «воротилась домой, купила гроб, легла в него и тот час же померла» (Аф., 363). Привыкая жить, невзирая на окружающие волшебства и потусторонние дива, незамысловато, попростому, без зауми (а то и без царя) в голове, сказочные герои предпочитают также и умирать — без лишних хлопот, без надрыва, лишь повернувшись спиной к жизни, отгородившись от мира могильным холмиком. Однако смерть может сопровождаться и какимнибудь необычным эффектом, тяготеющим к излишествам рекламным фокусом, например, кулинарным изыском. Так, Водяной царь, преследуя Царевича, самочинно покинувшего подводное царство, да еще и умыкнувшего его дочь Василису Прекрасную, довольно, впрочем, охотно за ним последовавшую, доехал до реки медовой с берегами кисельными, «елел, пилпил — до того, что лопнул! Тут и дух испустил» (Аф., 219).

В отличии от других видов смерти, убийство совершается с эпическим размахом, крайне жестоко, чрезмерно: «вышиб Незнайко сарацинского рыцаря из седла на сыру землю; во глазах ему свет сменился, изо рта, из носу кровь потекла! Соскочил Незнайко да со своего коня, прижал богатыря к сырой земле, выхватил из кармана чинбашило — булатный нож в полтора пуда, распорол у сарацинского рыцаря платье его цветное, вскрыл его груди белые, досмотрел его сердце ретивое, пролил его кровь горячую, выпустил его силу богатырскую; отрубил потом ему буйну голову, подымал на то копье долгомерное…» (Аф., 296). Праздничный фейерверк отрубленных голов и растерзанных тел знаменует счастливое окончание сказки, выставляя на показ, как на витрине, ко всеобщему удовольствию и радости воздетые на воздух отторгнутые от виновных тел злых и вредоносных персонажей части. Доведенная до наглядного, осязаемого состояния, по балаганному понятая, справедливость и есть, по существу, урок сказочной морали. С таким же театральным эффектом казнят в чистом поле из пушек братьев Иванацаревича (Аф., 176) или расстреливают их на воротах. Встречаются и более изощренные убийства: Елену Прекрасную за ее злодеяния привязали голую к дереву, чтоб ее белое тело съели комары да мухи, а одну из неверных жен заклевали птицы. Подобные человеческие жертвоприношения в угоду братьям нашим меньшим (насекомым и пернатым), не идут ни в какое сравнение с тем, что вытворяют счастливо обделавшие свои дела и справившие по сказочным канонам судьбу новые владыки и повелители посюстороннего царства на просторах чистого поля — этой исследовательской лаборатории экзекуций, необъятной камере пыток, раздвинувшей свои стены до горизонта и превратившейся в полигон для испытания и опробования различных способов и техник расправы над поверженным и разоблаченным врагом. Места хватит всем. Там истребляются воинские рати, там же свершается и индивидуальный приговор. Вот тому два примера: старуху разрубили на мелкие части, а приказчика «привязали к лошадиным хвостам: лошади бросились в разные стороны и разнесли его косточки по чистому полю» (Аф., 197); «А ведьму привязали к лошадиному хвосту, размыкали по полю: где оторвалась нога — там стала кочерга, где рука — там грабли, где голова — там куст да колода; налетели птицы — мясо поклевали, поднялись ветры — кости разметали, и не осталось от ней ни следа, ни памяти!» (Аф., 265).



Разросшийся на полмира эшафот, разъехавшийся по параллелям и меридианам, как по рельсам, во все стороны света, доносит смерть до самых отдаленных уголков сказочной вселенной, благо средств убийства сказка предоставляет тьму. В распоряжении сказочного героя находится целый арсенал волшебных орудий смерти: колечко, ленточка, рубашка, волосок, который вплетают в косу. Пораженный ими персонаж становится словно мертвый, но такой мертвец не стареет, не изменяется и может пребывать в этом летаргическом состоянии многие годы. Опираясь на материалы БольтеПоливки, Пропп выделяет «три группы предметов, от которых девушка умирает. Одна группа составляет предметы вводимые под кожу: иголки, шипы, занозы. Сюда же можно отнести шпильки и гребенки, вводимые в волосы. Вторая группа — это средства, вводимые внутрь: отравленные яблоки, груши, виноградинки или, реже, напитки. Третью группу составляют предметы, которые надеваются. Здесь фигурирует одежда: платье, чулки, туфельки, пояса или предметы украшения: бусы, кольца, серьги. Наконец, есть случаи, когда девушка превращается в животное или птицу и вновь превращается в человека. Средства оживления очень просты: нужно вынуть иголку или шпильку изпод кожи, нужно потрясти труп, чтобы отрава выскочила наружу, нужно снять рубашку, колечко и т.д.» Этот смертоносный гардероб и яства, меню которых здесь приведено, можно дополнить таким отдающим магическими первобытными ритуалами средством, как мертвая рука (рука мертвеца), которой обводят спящего, ядовитый змеиный зуб или цветок, которыми травят противника, а также такими стоящими на богатырском вооружении универсальными средствами массового поражения, как волшебный конь и волшебная дубинка (а иногда и просто поварешка) уничтожающие армии потусторонних и иных супостатов.

Сказка лишена рефлексивного момента, саму себя она почти никогда не замечает (если не считать редких ироничнодвусмысленных выходок рассказчика, забегающего на сторону и рифмующего сказку с реальностью), поэтому и убийство в сказке практически никогда не перерастает в самоубийство. Руконаложникам не находится места в волшебных мирах. Зато сказка активно практикует более скромную, так сказать метонимическую, форму самоубийства — членовредительство. В ход идут глаза, руки, ноги, пальцы, ремни из спины… Правда, эти потери почти всегда восстановимы.

Умереть не боятся, а уж отрезать от своего тела какуюнибудь часть, поделиться своей плотью (по уговору или по необходимости) не боятся и подавно. Частями тела как разменной монетой расплачиваются за перевоз через реку (Аф., 173) и т.п. Дурак продает диковинки (уточку золотые перышки, свинку золотую щетинку, кобылу златогривую) за мизинец с руки, за палец с ноги, за ремень из спины (Аф., 182). Лишиться части своего тела, конечно больно, но для дела не жалко, и угодливые зятевья по здравому размышлению соглашаются на телесные утраты. По отсеченным же частям происходит и идентификация подлинного героя.

Отсеченные части тела в большом ходу в сказочном мире. Спрос на них не иссякает, их всегда можно пристроить к делу, употребить с пользой или обменять на чтонибудь потребное. Кажется, что отторгнутые члены обладают независимой ценностью, собственной (причем очень высокой) стоимостью, к которой может быть приравнена любая сделка, любое обещание, любой заклад. Поэтому, Правдивый, проспорив Криводушному, расплачивается глазами и руками (Аф., 115). Отрубают ноги или выкалывают глаза богатырям, чем лишают их силы. Брат приказывает отрезать руки оклеветанной сестре (Аф., 279). Выбираясь с того света на большой птице, герой подкармливает ее икрами своих ног (по возвращении птица их выхаркивает). Глядя на такую популярность и самостоятельность отрезанной, оторванной, отрубленной плоти, кажется, что она вотвот заживет самостоятельной жизнью и пойдет, поскачет, поползет по белу свету выменивать свою судьбу на лучшую долю (может быть даже царскую, если благоприятно сложатся обстоятельства). Но нет, вместо того, чтобы пуститься по миру, опережая хозяев, в поисках счастья, отрезанные пальцы и ремни из спины лезут на своих прежних владельцев, чтобы взгромоздясь на них и сверив размеры, быстро и легко (как ни в чем не бывало) прирасти (лучше прежнего). Неведомая сила телесного притяжения, не дожидаясь пока ее исчислят в обратную пропорцию квадратов расстояний, влечет ломтики плоти, увлажненные волшебной водой, на прежнее место, реставрируя исходную телесную полноту, целостность и завершенность.





Когда дело доходит до телесной растраты, вдруг обнаруживается нехарактерная, казалось бы, для сказочного населения предприимчивость. Переодеваясь по сменившемуся волшебному сезону и сбрасывая устаревшие части тела, герои пытаются поскорее сбыть с рук (у кого они еще остались) ненужную плоть, причем так, чтобы превратить утрату членов в доход, составить на собственном теле капитал. Дурак, Шут и солдаты, переведя членовредительство в сферу частного предпринимательства, ставят на широкую ногу торговлю конечностями и мертвецами, развивая сказочную экономику и пуская в оборот надежную валюту, требующую, впрочем, замораживания.

Усеченные и обкромсанные тела сказочных персонажей, сдавших под проценты или расплатившихся за услуги частями своей плоти, вводят новую просвечивающую сквозь облегченный вариант их прохудившейся оболочки тему — платы или расплаты смертью. Наряду со столь популярным членовредительством, платой за услуги, выполненную работу или исполненное задание может служить смерть. Это, пожалуй, самая дорогая плата, доведенное до предела членовредительство, жизнь, идущая на обмен. Так батрак нанимается к купцу на год работать, и после всех испытаний по окончании срока «дал ему щелчок в лоб — только и жил купец» (Аф., 150). Батрак зарабатывает (выслуживает) право на убийство своего хозяина. После смерти купца ему отходит все имение. Нанимающий работника купец (или с легкой руки А.С. Пушкина — торговец покаяниями, кадильный коммерсант — поп) не подозревает сколь накладно выйдет ему это приобретение. Расплата смертью означает в сказке утрату всего старого, прежнего и переход к новому состоянию, откорректированному статусу, обновленному мироустройству. Запродажа жизни по формуле: «То, что в доме не знаешь» (или как вариант «то, что всего дороже») поначалу кажется герою пустой, почти бессмысленной затеей, безопасным игривым предприятием, торговлей воздухом или безобидной раздачей щелбанов. Но оказывается, что на этом то щелчке по натянутому между шляпой и переносицей купеческому лбу и построяется весь сказочный миропорядок, в котором правит и беспечно существует именно тот, кто успешно, направо и налево, с щедростью филантропа раздает щелчки. Расчет смертью выходит операцией «в слепую», обменом всего на все «не глядя», «баш на баш», уравнением с неизвестным, где неизвестное скрывается за самым известным, надежным и верным. Среди всего, что нам ведомо, похозяйски обмерено и прибрано к рукам, вдруг обнаруживается по логике доказательства от противного «самое дорогое», оно же «неизвестное» — жизнь, с которой изза самоуверенного и поспешного недоразумения приходится расстаться. В сказке «Гуслисамогуды» (Аф., 238) Ванька на заветную вещь (гуслисамогуды) меняет то, что в доме всего дороже и, вернувшись домой, находит своего отца мертвым.

Обмен всего что угодно на все что угодно, торг не на жизнь, а на смерть, присущий сказке, выглядит опасным, убийственным делом. Грибптица в обмен на секрет пытается выторговать себе жизнь: «Ах, добрый молодец, не руби меня; я тебя на счастье наведу…», но это ей не помогает: «Иван купеческий сын птицу слушатьслушает, а рубить — всетаки рубит; изрубил ее на мелкие части и сложил в большую кучу» (Аф., 271). Курган из дичи, еще недавно летавшей по полям и лесам, возвышается памятником неудачной сделке, монументом невыгодному торгу, вокруг которого, гордо задрав голову, петухом выступает Иван купеческий сын.

Pages:     | 1 |   ...   | 5 | 6 || 8 | 9 |   ...   | 15 |










© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.