WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!


Pages:     | 1 |   ...   | 6 | 7 || 9 | 10 |   ...   | 15 |

Обменная функция смерти, положенная в основу волшебных коммуникаций и обанкротившая жизнь Грибптицы до могильной пирамиды, разорившая купеческую судьбу и пустившая по миру поповскую душу под барабанную дробь щелбанов, изначально выражала более возвышенный смысл. На жертвенных кострах и алтарях, соединяя жизнь и смерть, мир горний и мир дольний в акте жертвоприношения, мертвец выступал посредником между мирами, органической перемычкой между сферами бытия. Ритуальное убийство со скоростью срочной телеграммы наводило мосты и переправы в иные миры, перенося за пределы сущего посюсторонние воления, желания, мечты. Но сакральный мотив связи миров, изначально подразумевавшийся при описании убийства, со временем в сказке преобразился. Первоначальная смысловая интенция утрировалась и описания многочисленных убийств приобрели профанный характер. Покойник и смерть так и остались посредниками, предназначенными для обмена, для какойто цели, уже утратившей сакральный характер. Смерть легла в основу обмена в пределах одного мира. Сказка подчинила смерть меркантильным интересам, низвела метафизический обмен до коммерческой сделки, до торговли мертвым телом. До абсурда доводит эту ситуацию Дурак (Аф., 395), наживающийся при помощи трупа своей матери, или шут, убеждающий других шутов убить и продать своих жен (Аф., 397). Два солдата подбрасывают богатому мужику ногу мертвеца и выманивают тем самым у него пятьсот рублей (Аф., 508 ).

Смерть, на которую мы натыкаемся в сказках чуть ли ни на каждом углу и перекрестке, перешагивая, высоко поднимая коленки, через разбросанные там и сям трупы, не довольствуется отведенной ей ролью посредника. Приняв пост посланника и осознав себя важной персоной, она тут же потребовала себе подобающих регалий и достойного ее знатного положения обхождения. Став всемогущим воротилой завороженного ею сказочного мира и войдя в фавор всей последующей проросшей сквозь сказку литературе, смерть поспешила обрасти оправой, влезть в дорогую и тяжелую сусальную раму, напялить на себя, издав победный вопль, парадную кирасу посвященной в орден символов особы, — одним словом, смерть предстала как обряд и ритуал, найдя в них к своему изумлению собственный конец. Пока смерть была лишь неосязаемым мгновенным актом исчезновения, пропадания, сокрытия, перехода из существования в несуществование, она была неуловима и бесконечна. Но поддавшись очарованию сказки, смерть стала предметом сказывания. Она перешла в ведомство Хроноса, став временным явлением, и начала обговариваться, обыгрываться и превращаться из неуловимого мига в нечто длящееся — в ритуал, пока не превратилась, дойдя до логического конца и окостенев, в целое царство — мир мертвых. Обряды и ритуалы стали способами визуализации смерти, символами ее реального присутствия в мире. Смерть обрела знаковую природу. Убийство, будучи организованным и поставленным по аналогии с представляющим мышлением, стало демонстративным и в таком виде доступным осмыслению. Нарядная смерть вышла на сцену, и став представлением, запустила, с одной стороны, театр (от имитирующих мертвецов кукол, до балагана, арлекиниады и анатомического театра), а с другой — свои многочисленные обряды (от похорон, до жертвоприношения и сменившей его смертной казни, еще долго демонстрировавшей на кровавых подмостках свое родство с театром). Крайние состояния, т.е. то, что предшествует и наследует смерти в собственном смысле слова, начало и конец привлекли внимание сказки, сделавшей акцент на подготовке к смерти и ее завершении, что наглядно раскрывает мотив противоборства. Перед началом и после битвы богатырь спит крепким, «мертвым», порой многодневным сном. Готовясь к поединку, он дает указания и наставления помощникам, оставляет знаменующие свое положение во время битвы предметы, а победив врага, например, Кощея или Вихря (Аф., 129), отрубает вражью голову, сжигает ее вместе с туловищем, а пепел развевает по ветру. Казалось бы, в этом нет нужды, противник уничтожен, с ним покончено. Но нет, проявляя похвальное, но на первый взгляд излишнее и бессмысленное упорство, разрубленное на мелкие части тело героя разбрасывают по полю, а выиграв сражение с многоглавым Змеем на мосту, герой, срубив ему головы, расчетливо прячет их под камнем (они могут пригодится для идентификации настоящего героя), а туловище зарывает или сбрасывает в реку Смородину. Похороны убитого, своеобразная «работа с мертвым телом» осуществляется не потому, что «человеческим костям без погребения непригоже валятся» (Аф., 271), сколько в силу стремления довести смерть до конца, обозначить не только конец самой жизни, но и исчерпаемость, окончательность смерти. Похороны являются всеобщей сказочной нормой. Мертвые богатыри ждут своего погребения и щедро одаривают справившего над ними похоронный обряд, в похоронах нуждаются и беспокойные злые мертвецы — бывшие колдуны.



Порядок, закрепление и фиксация смерти в обрамляющем и обступающем ее со всех сторон обряде, словно суровый циркуляр, предписанный всемирной тайной канцелярией к безоговорочному исполнению на правах закона природы, концентрическими кругами с мессианским энтузиазмом расползается по Поднебесной. Составив стройные ряды и подравнявшись, Смерть парадным маршем двинулась на повторное завоевание мира. Вступив в борьбу с породившим ее хаосом, она приступила к колонизации мира животных и насекомых. С упорством того же неизвестного демона, некогда искрошившего весь мир на множество разных кусков и все эти куски без смысла, без толку смешавшего вместе, смерть взялась за устроение Вселенной по единому правилу и образцу. Членистоногое сословие: комары, мухи и мошкара, всем миром хоронит загубленную мизгирем (пауком) муху (Аф., 85) и осу (Аф., 86). Ювелирные драконы распределяют между собой роли (поп, скудельщик, плакальщик) и предают земле останки любимой осы в берестяном коробе в селе Комарове. Сказочные чудеса не ограничиваются поминками по почившим насекомым. Натуралистический интерес антропоморфизирующий весь мир приводит к тому, что полюдски, «со всей церемонией», с отпеванием и похоронами на погосте погребают издохшего кобеля и козла (Аф., Русский заветные сказки, №10 и 11). Множество докук и хлопот, сопровождающих обрядовое осмысление смерти выглядит, безусловно, абсурдно при распространении похоронного ритуала в качестве нормы на все живые существа. Не волшебства, а утрирование, доведение до абсурда с полным переворачиванием отношений, смещением акцентов, гиперболизация смысла — вот прием, использованный здесь сказкой. Но сказка изменила бы себе, если б не продемонстрировала другую крайность. Все может быть гораздо проще. Дурак хоронит убиенных любовников молодой жены: «кого в прорубь всадил, кого грязью прикрыл и концы схоронил» (Аф., 446). Внимание к мировым или жизненным концам, краям, границам, кромкам, углам, оконечностям, укромностям, ко всему завершающему, ограничивающему и исчерпывающему, к мировому обрыву, от которого можно только пуститься в обратный путь, на попятную — на это указывает смерть со всеми ее церемониями, а вслед за ней и сказка.

Следствием такого понимания смерти является ее формализм, содержательная индифферентность. К умершему пропадает всякий интерес, а устанавливаемое смертью равенство позволяет за известную мзду совершать похоронные обряды и над козлом и над кобелем. Жизнь важнее смерти, а личный интерес — метафизического. Не то, чтобы сказочные персонажи сразу забывали о потерянном товарище, они просто лишены памяти, которой, пожалуй, обладает только такой сказочный маргинал, как рассказчик. Хотя сам по себе сказочный сюжет кажется необратимым, внутри него многое восстановимо, да и все то, что происходит в сказке скорее напоминает маятник, в ритме затухающих колебаний стремящийся к исходному равновесию. В мире, где время обратимо и не имеет своей единицы, где все современное уже всегда является старым, достаточно лишь молвить: «Будь постарому!», а следовательно и ничего не может быть утрачено, в этом мире никто не может вспомнить (героем является тот, кто уже знает как поступать). Время (в современном смысле этого слова) существует в сказке лишь на уровне повествования, внешним образом, все что происходит в сказке существует (во временном отношении) лишь тогда, когда сказка рассказывается. Время жизни героя условно (в ряде сказок даже не фиксируется его рождение и смерть) и существует лишь в пределах фабулы, от начала до разрешения конфликта. Историческое время отсутствует вовсе, в лучшем случае это присказное правление царя Гороха. Поэтому все, что повествует прикидывающийся мемуаристом сказочник, он тут же и создает (в синхроническом срезе).

Если что и связывает сказку с реальностью, из которой она выпадает с регулярностью тиражирования университетами свежепатентованных философов, так это ее идеалы, в том числе и идеал смерти. Нет нужды с профанирующей настойчивостью дотошно повторять то, насколько важна смерть для сказки. Основные мотивы сказочного действа: противоборство, испытание, изведение с тайным трепетом вращаются вокруг смерти, как влюбленный юноша возле предмета своего интереса. «“Как бы кого со света сбыть” — постоянная сказочная формула», — настаивает всезнающий Пропп [4].





Напористость смерти подобна дикой разбушевавшейся стихии, когда сверкают романтические молнии, свищут буйные ветры, а природамать, уподобившись архаическому Кроносу, уплетает свои доверчивые создания, с монотонностью и слепотой машины — уменьшенной копии законосообразного мира природы, — поскрипывая исполнительными шестеренками, лишает их случайного и напрасного дара. Подступающая со всех сторон смерть чувственна и зрима, она предстает взору сказочного авантюриста, пустившегося в рискованное путешествие, как художественный образ, искаженный внезапно обострившимся абстрактным восприятием мира, как омфалический пейзаж: «Вдруг закутилося — замутилося, в глаза зелень выступила — становится земля пупом…» (Аф., 141). Трансформируются масштабы, сдвигаются привычные соответствия, мир сжимается, съеживается, ровно возвращается в утробное состояние, так что «ажно небо с овчинку показалось» (Аф., 198). Явление смерти связано, как правило, с появлением грозного врага и сопровождается целым рядом умопомрачительных шумовых эффектов, апокалиптической какофонией, иерихонской мощью сотрясающей мироздание: «Вдруг зашумела буря, раздался треск и гром, того и смотри все стены попадают, в тартарары провалятся» (Аф., 271). Смерть, подымающаяся до высокой лирической ноты и в своей живописности доходящая до футуристической зауми, сопровождаемой оглушительным звоном в ушах от удара по медному лбу, связана в основном с кульминационным моментом сказочного действия — столкновением двух сил, намеренных потягаться друг с другом. Но смерть может быть и не столь красочной и громогласной.

Такая смерть занимает более скромное композиционное положение, например, в начале сказки. В отличие от насильственной смерти, это смерть «своя», естественная. Она происходит незаметно. Неприглядная, незначительная, неказистая, неэффектная смерть объявляется в тиши, в стороне от бушующих сказочных страстей, сталкивающихся кольчугами богатырских амбиций, наступающих друг другу на чешуйчатый хвост авторитетов. Да она и не многословна: «Жилбыл старик со старухой среди поля. Пришел час: мужик богу душу отдал» (Аф., 146). И все же именно такая смерть способна словно трамплин подбросить сюжет сказки, придать ему мобильность, вывести волшебный мир из сомнамбулического уравновешенного состояния и, подняв его на воздух, в без опорном состоянии заставить героев действовать.

Подобная смерть, отличаясь от убийства или насильственного путешествия на тот свет — «главных» сказочных смертей, может «включить» сказку, поскольку вызывает ответную реакцию героев. Но, с точки зрения сказочных идеалов, она столь же неприемлема как и угроза смертью или похищение одного из персонажей — функционально они равнозначны. Несколько напоминают подобную смерть те смерти, которыми в ряде случает сказка завершается. Помимо справедливого наказания вредоносных персонажей, в конце сказки, вернее гдето в туманной и далекой перспективе, подкрашенной отсветами других миров, почти за пределами повествования тихо умирают главные герои. Почти скороговоркой приговаривает их сказка к легкому, бесшумно таящему и, казалось бы, совсем не сказочному исчезновению: «там живалпоживал, добра наживал, царилвластвовал, да там и живот скончал» (Аф., 163); «прожили до глубокой старости и скончались в мире» (Аф., 450); «и стал жить поживать со своею супругою весьма любовно и мирно — и скончал век свой благополучно» (Аф., 571). Вот оно — ординарное счастье. Заворожено, с какойто даже нежностью и любовью расстается сказка со своими героями, выражая в этом спокойном и несколько неприметном уходе из жизни идеал смерти. Конечно, смерть не обязательно должна быть такой домашней, ручной, мягкой и удобной как пуховая подушка, погрузившись в которую герой:

И наконец в своей постели Скончался б посреди детей Плаксивых баб и лекарей.

Pages:     | 1 |   ...   | 6 | 7 || 9 | 10 |   ...   | 15 |










© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.