WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!


Pages:     | 1 |   ...   | 17 | 18 || 20 | 21 |   ...   | 39 |

Хотя в мире в конце концов нельзя установить, где истина, а где ложь, в недеянии можно определить истинное и ложное. Высшее счастье — это сама жизнь, и только Не­деяние позволяет достичь его. Попробую сказать об этом. Небо благодаря Недеянию становится чистым; Земля бла­годаря Недеянию становится покойной [cii]. Когда Недеяние Неба пребывает в согласии с Недеянием Земли, свершают­ся превращения всех вещей. Неразличимое, смутное — неведомо откуда исходит! Смутное, необозримое — лишен­ное образа! Все сущее в своем великом изобилии произ­растает из Недеяния. Поэтому сказано: “Небо и Земля ни­чего не делают, но не остается ничего несделанного”. Кто же среди людей способен претворить Недеяние? У Чжуанцзы умерла жена, и Хуэйцзы пришел ее опла­кивать. Чжуанцзы сидел на корточках и распевал песню, ударяя в таз. Хуэйцзы сказал: “Не оплакивать покойную, которая прожила с тобой до старости и вырастила твоих детей, — это чересчур. Но распевать песни, ударяя в таз, — просто никуда не годится!” — Ты не прав, — ответил Чжуанцзы. — Когда она умерла, мог ли я поначалу не опечалиться? Скорбя, я стал думать о том, чем она была вначале, когда еще не родилась. И не только не родилась, но еще не была телом. И не только не была телом, но не была даже дыханием. Я понял, что она была рассеяна в пустоте безбрежного Хаоса. Хаос превратился — и она стала Дыханием. Дыха­ние превратилось — и стало Телом. Тело превратилось — и она родилась. Теперь настало новое превращение — и она умерла. Все это сменяло друг друга, как чередуются четыре времени года. Человек же схоронен в бездне превра­щений, словно в покоях огромного дома. Плакать и причи­тать над ним — значит не понимать судьбы. Вот почему я перестал плакать.

Когда Чжуанцзы пришел в земли Чу, он наткнулся на голый череп, уже побелевший от времени, но еще крепкий.

Хлестнув череп плеткой, Чжуанцзы стал расспрашивать его: “Довела ли вас, учитель, до этого безрассудная привя­занность к жизни? Или вы служили побежденному царству и сложили голову на плахе? Довели ли вас до этого беспут­ная жизнь и поступки, опозорившие ваших родителей, жену и детей? Довел ли вас до этого голод и холод? Или, может быть, вас довела до этого тихая смерть, пришедшая после долгих лет жизни?” Так Чжуанцзы поговорил с черепом, а потом положил его себе под голову и лег спать. В полночь череп явился ему во сне и сказал: “Ты говорил, как любитель попусту рассуждать. В речах твоих отобразились заботы живых людей. Умершим они неведомы. Желаешь ли ты выслушать глас мертвого?” — Да, — сказал Чжуанцзы.

— Ну так слушай. Для мертвого нет ни государя на­верху, ни подданных внизу, ни времен года. Безмятежно следует он круговороту Неба и Земли, и даже утехи дер­жавного владыки не сравнятся с его счастьем.

Чжуанцзы не поверил этим словам и спросил: “А хо­чешь, я велю Владыке судеб [ciii] вернуть тебя к жизни, снова дать тебе тело, воскресить твоих родителей, жену и детей, друзей и соседей?” Череп словно бы нахмурился грозно и сказал: “Да разве сменю я свое царственное счастье на человеческие тяготы!” Когда Янь Хой уехал в восточное царство Ци, Конфу­ций выглядел опечаленным. ЦзыГун поднялся со своего сиденья и спросил: “Ваш ученик осмелится спросить, почему вы, учитель, так печалитесь с тех пор, как Хой уехал в Ци?” — Ты задал хороший вопрос! — ответил Конфуций. — Когдато Гуаньцзы произнес слова, которые мне очень нравятся: “В маленький мешочек не вложишь большую вещь. Короткой веревкой ничего не достанешь с глубины”. Это значит, что каждому из нас уготовано свершить в мире столько, сколько мы можем, — и не более того. Боюсь, что Хой станет беседовать с правителем Ци о пути Яо, Шуня и Желтого Владыки и ссылаться на слова царей Суйжэня и Шэньнуна. Государь начнет искать в себе то, чего в нем нет. Не найдя того, что он ищет, он впадет в растерянность. А если человек, у которого вы служите советником, пребы­вает в растерянности, вам грозит неминуемая смерть.

Не приходилось ли тебе слышать историю о том, как в окрестности столичного города Лу залетела морская птица? Правитель Лу по этому случаю устроил пир у алта­рей предков, исполнил мелодии Девять шао, преподнес птице лучшее мясо от жертвоприношения нюйлао. А птица сидела, вытаращив глаза, и не съела ни куска мяса, не вы­пила ни глотка воды. Через три дня она околела. Так получилось оттого, что правитель Лу на самом деле забо­тился о себе, а не о птице. Тот, кто действительно хотел сделать птице добро, пустил бы ее на волю в густые леса, позволил бы ей плавать на озерах и реках, кормил бы ее водяной живностью, дал бы ей жить так, как ей хочется. Для той птицы не было ничего ненавистнее, чем слышать человеческие голоса — ведь они кажутся ей бессмыслен­ным гомоном! Попробуй сыграть мелодии Сяньчи на просторах озера Дунтин, и птицы, заслышав эту музыку, взметнутся в небеса, звери убегут в лес, рыбы уйдут в глу­бину. Люди же, наоборот, соберутся послушать. Рыба, находясь в воде, живет в свое удовольствие, а человек, попав под воду, погибает. Они так отличаются друг от друга по­тому, что у них совсем разные потребности. Вот почему древние мудрецы не думали, что у людей одинаковые спо­собности, и не давали людям одинаковых заданий. В те времена имена зависели от обстоятельств, должное определялось возможным. Вот что означает поговорка: “Как вет­ви расходятся во все стороны, как спицы сходятся в ступи­це колеса”.



Отрешенный и Забывчивый осматривали Курган Сок­ровенной Мудрости, где покоится прах Желтого Владыки. Вдруг на левом локте у Забывчивого вскочила опухоль, и Забывчивый изумленно уставился на нее.

— Страшно тебе? — спросил Отрешенный.

— Нет, чего мне страшиться? — ответил Забывчи­вый. — Ведь наша жизнь дана нам взаймы. Взяли ее в долг — и живем, а живущие — прах. Жизнь и смерть — как день и ночь. Мы с тобой посетили того, кто уже прошел превращение, а теперь превращение коснулось меня. Чего же мне страшиться? Путешествуя, Лецзы заметил у дороги череп вековой давности. Раздвинув бурьян, он указал на него пальцем и сказал: “Только ты и я понимаем, что нет ни жизни, ни смерти. Нужно ли печалиться о тебе? Нужно ли радоваться обо мне?” В семенах есть зародыши. Попадая в воду, они стано­вятся ряской, на границе воды и суши они превращаются в “лягушачью кожу”, в полях же они становятся подо­рожником. Когда подорожник попадает на плодородную почву, он превращается в “воронью лапку”. Корни вороньей лапки превращаются в земляных червей, а ее листья — в бабочек. Бабочки тоже претерпевают превращения и ста­новятся насекомыми, которые плодятся у очага и выглядят так, словно они сбросили свою кожу. Зовут их цюйдао. Через тысячу дней цюйдао превращается в птицу ганьюйгу. Слюна птицы ганьюйгу становится (насекомым) сыми, а сыми превращается в существо илу, живущее в винном уксусе.

Насекомое илу рождается от насекомого хуанхуан, а хуанхуан рождается из насекомых цзюю. Насекомые фуцюань рождаются из насекомых маожуй. Растение янси, соединяясь со старым бамбуком, уже не дающим побегов, рождает насекомое циннии. Циннин порождает леопарда, леопард порождает коня, конь порождает человека, а чело­век снова возвращается в зародыши. “Вся тьма вещей про­исходит из мельчайших зародышей и в них возвра­щается”.

Глава XIX ПОСТИГШИЙ ЖИЗНЬ [civ] Постигший сущность жизни не утруждает себя никчем­ными делами. Постигший сущность судьбы не утруждает себя делами, не ниспосланными судьбой. Чтобы поддерживать в теле жизнь, нужно опираться на разные вещи, но бывает так, что вещи имеются в избытке, а жизнь в теле поддержать невозможно. Чтобы сохранить себе жизнь, нужно прежде не лишаться своего тела, но бывает так, что тела не лишаются, а жизнь оказывается загубленной. При­ход жизни нельзя отвергнуть, ее уход нельзя остановить. Как это прискорбно! Люди в свете полагают, что пропита­ния тела достаточно для поддержания жизни, а ведь, сколь­ко ни питайся, жизнь свою в конце концов не сбережешь. Однако же в свете считают, что этого достаточно, и даже не знают, как жить подругому.

Тому, кто хочет избавиться от забот о своем теле, лучше всего покинуть свет. Кто уйдет от света, тот изба­вится от тягот. А кто избавлен от тягот, тот душой прям и ровен. Кто душой прям и ровен, умеет жить каждо­дневным обновлением. А кто живет каждодневным обнов­лением, тот уже близок к правде. Заслуживают ли земные дела того, чтобы их отбросить, а жизнь — того, чтобы ее оставить? Отбросивший дела не утруждает себя. Оставив­ший жизнь неувядаем духом. Кто телом целостен и вернул­ся к полноте духа, тот станет единым с Небом. Небо и Земля — отецмать всех вещей. Соединяясь, они создают тело. Разъединяясь, они кладут начало новой жизни. Когда и тело, и дух вечно живут, это называется “способностью перенести себя” [cv]. В духовном стяжай еще более духов­ное — и тогда станешь опорой Небес.





Учитель Лецзы спросил у Гуаньиня: “Высший чело­век идет под водой — и не захлебывается, ступает по огню — и не обжигается, воспаряет над всем миром — и не пугается. Позвольте спросить, как этого добиться?” — Этого добиваются не знаниями и ловкостью, а сохра­няя чистоту жизненной силы, — ответил Гуаньинь. — При­сядь, я расскажу тебе. Все, что обладает формой и образом, звучанием и цветом, — это вещи. Чем же отличаются друг от друга вещи и чем превосходят они друг друга? Формой и цветом — только и всего! Ведь вещи рождаются в Бес­форменном и возвращаются в Неизменное. Какие могут быть преграды тому, кто это постиг? Такой человек пребы­вает в Неисчерпаемом и хоронит себя в Беспредельном, странствует у конца и. начала всех вещей. Он бережет цельность своей природы, пестует свой дух и приводит к согласию свои жизненные силы, дабы быть заодно с тво­рением всего сущего. Небесное в нем сберегается в целости, духовное в нем не терпит ущерба. Как же могут задеть его внешние вещи? Вот и пьяный, упавший с повозки, может удариться сильно, а до смерти не убьется. Тело у него такое же, как у других, а ушибется он поособому — ведь дух его цело­стен. Он не знал, что едет в повозке, и не знал, что свалился с нее, мечты о жизни и страх смерти не гнездились в его груди, и вот он, столкнувшись с какимлибо предметом, не ведает страха. Если человек может стать таким целостным от вина, то насколько же целостнее может он стать благо­даря Небу? Мудрый хоронит себя в небесном, и потому ничто не может ему повредить.

По дороге в царство Чу Конфуций вышел из леса и увидел Горбуна, который ловил цикад так ловко, будто под­бирал их с земли.

— Неужто ты так искусен? Или у тебя есть Путь? [cvi] — спросил Конфуций.

— У меня есть Путь, — ответил Горбун. — В пятуюше­стую луну, когда наступает время охоты на цикад, я кладу на кончик своей палки шарики. Если я смогу положить друг на друга два шарика, я не упущу много цикад. Если мне удастся положить три шарика, я упущу одну из десяти, а если я смогу удержать пять шариков, то поймаю всех без труда. Я стою, словно старый пень, руки держу, словно сухие ветки. И в целом огромном мире, среди всей тьмы вещей, меня занимают только крылатые цикады. Я не смот­рю по сторонам и не променяю крылышки цикады на все богатства мира. Могу ли я не добиться желаемого? Конфуций повернулся к ученикам и сказал: “Помыслы собраны воедино, дух безмятежнопокоен...” Не об этом ли Горбуне сказано такое? Янь Хой сказал Конфуцию: “Однажды я переправлял­ся через глубокий поток Шаншэнь, и перевозчик управлял лодкой, словно всемогущий Бог. Я спросил его: “Можно ли научиться управлять лодкой?” “Можно, — ответил он. — Это легко может сделать хороший пловец, а если он к тому же и ныряльщик, то научится управлять лодкой, даже не видя ее в глаза”. Я спросил его еще, но он не захотел говорить со мной. Позвольте спросить, что это значит?” — Когда перевозчик сказал, что его искусству легко может научиться хороший пловец, он имел в виду, что та­кой пловец забывает про воду, — ответил Конфуций. — А когда он сказал, что ныряльщик может научиться его искусству, даже не видя лодку в глаза, он говорил о том, что для такого человека водная пучина — все равно что суша и перевернуться в лодке — все равно что упасть с повозки. Пусть перед ним опрокидывается и перевертывается все, что угодно, — это не поколеблет его спокойствия. Что бы с ним ни случилось, он будет безмятежен! В игре, где ставят на черепицу, ты будешь ловок. В игре, где ставят на поясную пряжку, ты будешь взволно­ван. А в игре, где ставят на золото, ты потеряешь голову. Искусство во всех случаях будет одно и то же, а вот внима­ние твое перейдет на внешние вещи. Тот, кто внимателен ко внешнему, неискусен во внутреннем.

Pages:     | 1 |   ...   | 17 | 18 || 20 | 21 |   ...   | 39 |










© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.