WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!


Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 39 |

Великая речь неприметно тиха, Малая речь гремит над ухом.

Когда мы спим, душа отправляется в странствие.

Пробудившись от сна, мы открываемся миру.

Всякая привязанность — обуза и путы, И сознание вечно бьется в тенетах.

Одни в мыслях раскованны, другие проникновенны, третьи тщательны.

Малый страх делает нас осторожными.

Большой страх делает нас раскованными.

Мысли устремляются вперед, как стрела, пущенная из лука:

так стараются люди определить, где истина и где ложь.

Словно связанные торжественной клятвой:

так судят неуступчивые спорщики.

Увядает, словно сад поздней осенью:

такова судьба истины, за которую держатся упрямо.

Остановилось движение, словно закупорен исток:

так дряхлеет все живое.

И в час неминуемой смерти Ничто не может снова вернуть нас к жизни.

Веселье и гнев, печаль и радость, надежды и раскаяние, перемены и неизменность, благородные замыслы и низкие поступки — как музыка, исторгаемая из пустоты, как гри­бы, возникающие из испарений, как день и ночь, сменяю­щие друг друга перед нашим взором. И неведомо, откуда все это? Но да будет так! Не от него ли то, что и днем, и ночью с нами? Как будто бы есть подлинный господин, но нельзя различить его примет. Деяниям его нельзя не довериться, но невозможно узреть его образ! Не будь “другого”, не было бы и моего “я” [ix], а не будь моего “я”, не было бы необходимости делать выбор. Ка­жется, тут мы недалеки от истины, но все еще не знаем, откуда приходят наши мысли.

Сотня костей, девять отверстий и шесть внутренних органов [x] — все они присутствуют во мне, что же из них мне ближе всего? Нравятся ли они мне все одинаково, или какомуто органу я отдаю предпочтение? Управляет ли этот орган всеми прочими, как если бы они были его под­данными? А может, органы нашего тела не могут друг другом управлять и сменяют друг друга в роли правителя и подданного? Или всетаки у них есть один подлинный го­сударь? Но даже если мы опознаем этого государя, мы ни­чего не сможем ни прибавить к его подлинности, ни отнять от нее.

Однажды получив свое тело, мы обладаем им до самой смерти и не можем взять себе другое. Не зная покоя, мы плывем по бурным водам жизни, неудержимо стремясь, словно скачущий конь, к общему для всех концу. Как это печально! Мы изнемогаем всю жизнь в бесплодных уси­лиях, в трудах и заботах проводим дни и даже не ведаем, за что нам выпал такой удел. Как это горько! Для чего говорить о бессмертии, коли тело наше рано или поздно обратится в прах, а вместе с ним исчезнет и сознание? Вот поистине величайшая из людских печалей! Неужто жизнь человека и впрямь так неразумна? Или я один такой неразумный, а другие умнее меня? Если вы следуете за своими сложившимися взглядами, как за наставником, то кто среди людей не будет иметь наставника? Почему таким наставником может быть только тот, кто умеет делать вы­бор в соответствии со своими убеждениями? Ведь и невеж­да способен поступать так же. Рассуждать об истине и лжи, прежде чем появится ясное понимание их природы, — все равно что “отправляться в Юэ сегодня, а приехать туда вчера” [xi]. Это значит объявлять существующим то, чего нет. А как несуществующее сделать существующим, не знал даже великий Юй. Я же и подавно знать о том не могу.

Речь — это не просто выдыхание воздуха. Говорящему есть что сказать, однако то, что говорит он, крайне неопре­деленно. Говорим ли мы чтонибудь? Или мы на самом деле ничего не говорим? Считают, что человеческая речь отлич­на от щебета птенца. Есть ли тут отличие? Или отличия нет? Отчего так затемнен Путь, что существует истинное и ложное? Почему так невнятна речь, что существует прав­да и обман? Куда бы мы ни направлялись, как можем мы быть без Пути? Как можем мы утверждать существование чегото такого, чего не может быть? Путь затемняется че­ловеческими пристрастиями, речь становится невнятной изза цветистости. И вот уже возникает “правильное” и “неправильное”, о которых толкуют последователи Конфу­ция и Мо Ди, и то, что одни объявляют правдой, другие начисто отрицают. Но вместо того чтобы принимать то, что они отрицают, и отрицать то, что они провозглашают, лучше прийти к прозрению.

Каждая вещь в мире есть “то”, и каждая вещь в мире есть “это”. Каждый знает то, что доступно ему, и не видит того, что доступно другому. Вот почему говорится: “То рождается из этого, а это сообразуется с тем”. Оттого ли утверждают, что “то” и “это” возникают одновременно? Следовательно, “в рождении мы умираем” [xii], возможное невозможно, а невозможное возможно, говоря “да”, мы гово­рим “нет”, а говоря “нет”, говорим “да”. Посему мудрец не делает этих различий, но смотрит на все в свете Небес и лишь следует этому [xiii].



Всякое “это” есть также “то”, а всякое “то” есть также “это”. Там говорят “так” и “не так”, имея свою точку зре­ния, и здесь говорят “так” и “не так”, тоже имея свою точку зрения. Но существует ли в действительности “это” и “то”, или такого различия вовсе не существует? Там, где “это” и “то” еще не противостоят друг другу, находится Ось Пути. Постигнув эту ось в центре мирового круговоро­та, обретаем способность бесконечных превращений: и наши “да”, и наши “нет” неисчерпаемы. Вот почему сказано: нет ничего лучше, чем прийти к прозрению.

Вместо того чтобы доказывать, что палец не является пальцем, лучше сразу сказать, что непалец не является пальцем. Вместо того чтобы доказывать, что “лошадь не является лошадью”, лучше сразу сказать, что нелошадь не является лошадью. Небо и Земля — один палец, вся тьма вещей — одна лошадь [xiv].

Возможным называют то, что кажется возможным, а не­возможным — то, что кажется невозможным. Дорога по­является, когда ее протопчут люди. Вещи становятся таки­ми, какие они есть, когда им дают названия. Каковы же они? Они такие, какие есть. Почему они не таковы? Они не таковы потому, что такими не являются. Каждой вещи изначально свойственно особое качество, и каждая вещь изначально имеет свои возможности. Нет вещи, которая была бы лишена присущих ей качеств и возможностей. Посему, если ктото произвольно противопоставляет про­каженного красавице Сиши, былинку — столбу, а благо­родство — подлости, то пусть собирает все это воедино. Их разделение — это их созидание, их созидание — это их разрушение. Но все вещи — рождающиеся и погибаю­щие — друг друга проницают и сходятся воедино. Только человек, постигший правду до конца, знает, что все прихо­дит к одному. Он не прибегает к частным суждениям, но оставляет все сущее на обычном месте [xv]. Обычное определяется полезным, полезное — проникновением в суть вещей, а проникновение — доступным. Как только мы при­ходим к доступному, нам уже нет нужды идти далеко. Тут наши утверждения исчерпывают себя. Остановиться на этом и не знать, почему так происходит, — вот это и значит пребывать в Пути.

Пытаться уразуметь Единое и не знать, что все едино, называется “три поутру”. Что такое “три поутру”? Жилбыл один человек, содержавший в доме обезьян, и вот этот человек както сказал своим обезьянам: “Утром дам вам три меры желудей, а вечером — четыре”. Обезьяны рас­сердились. Тогда он сказал: “Ладно, я дам вам утром четыре меры, а вечером — три”. И все обезьяны обрадо­вались. Вот так этот человек по поведению обезьян узнал, как нужно действовать, не поступаясь ни формой, ни существом дела. Он тоже, что называется, “следовал тому, что есть”. Посему мудрый приводит к согласию утвержде­ние и отрицание и пребывает в центре Небесного Круга. Это называется “идти двумя путями сразу” [xvi].

Люди древности в своих знаниях достигли предела. Чего же они достигли? Они знали, что изначально вещи не существуют, — вот предел, вот вся бездна смысла, и добавить к этому нечего. Те, кто шли за ними, считали, что вещи существуют, но нет границ между вещами. Те, кто шли потом, считали, что границы между вещами существуют, но никакая вещь не может быть “этим” или “тем”. Противопоставление “этого” и “того” — вот причина за­темнения Пути. А когда Пути нанесен ущерб, возникает любовная привязанность. Действительно ли в мире Путь понес ущерб и возникла любовная привязанность, или ни­чего этого не было? Когда Чжао Вэнь играл на своей лют­не — вот это было нанесение ущерба Пути и возникновение любовной привязанности. А когда лютня Чжао Вэня мол­чала, Путь не терпел ущерба, и не появлялось любовной привязанности [xvii]. Чжао Вэнь, играющий на лютне, мастер Куан, отбивающий такт посохом, и Хуэйцзы, опирающий­ся на столик, — какими познаниями обладали эти трое? Знание каждого из них было совершенным, а потому пре­дания о них дошли и до наших дней. Но каждый из них в своих пристрастиях отличался от других и притом ста­рался разъяснить лишь то, к чему сам питал пристрастие, а потому умалчивал о других точках зрения. Вот почему они кончили никчемными спорами о “твердости” и “белиз­не”, а сын Чжао Вэня остался всего лишь обладателем лют­ни отца, так и не сумев достичь высот в музыке. Если о таких людях можно сказать, что они добились успеха, то в таком случае и я небезуспешно прожил свою жизнь. А может, следует сказать, что эти люди не добились успе­ха? В таком случае ни я, ни ктонибудь другой не изведал в жизни успеха. Вот почему истинно мудрый презирает блеск изощренных речей. Он не придумывает истины, а оставляет все вещи на их обычном месте. Вот это и назы­вается “осветить вещи светочем разума”. Предположим, я высказываю суждение о чемто и не знаю, следует ли его определять как “истинное” или как “неистинное”. Но ка­ким бы оно ни было, если мы объединим “истинное” и “неистинное” в одну категорию, то исчезнет всякое отли­чие от иного суждения. Воспользуюсь одним примером. Положим, есть “начало” и есть “то, что еще не начало быть началом”. Тогда есть “то, что еще не начало быть тем, что еще не начало быть началом”. Положим, есть “бытие” и есть “небытие”. Тогда есть “то, что еще не есть бытие” и есть “то, что еще не есть то, что еще не есть бытие”. Внезап­но мы приходим к “небытию” и не знаем, что же на самом деле существует: “бытие” или “небытие”? А что до меня, то я, несомненно, чтото сказал, но так и не знаю, сказал ли я в конце концов чтонибудь, или же я на самом деле ни­чего не сказал? [xviii] В целом мире нет ничего больше кончика осенней пау­тинки, а великая гора Тайшань мала. Никто не прожил больше умершего младенца, а Пэнцзу умер в юном воз­расте. Небо и Земля живут вместе со мной, вся тьма вещей составляет со мной одно.





Коль скоро мы составляем одно — что еще тут можно сказать? Но уж коли мы заговорили об одном, то можно ли обойтись без слов? Единое и слова о нем составляют два, а два и одно составляют три. Начиная отсюда, даже искус­нейший математик не доберется до конца чисел, что уж говорить об обыкновенном человеке! Даже идя от несуществующего к существующему, мы должны считать до трех. Что уж говорить, когда мы пойдем от существующего к существующему! Но не будем делать этого. Будем следо­вать данному, и не более того [xix].

Путь изначально не имеет пределов, слова изначально не имеют установленного смысла. Только когда мы дер­жимся за свои придуманные истины, появляются разграничения. Попробую сказать об этих разграничениях: су­ществует левое и существует правое, существуют приличия и существует долг, существует определение и существует толкование, существует спор и борьба. Все это называют восьмью достоинствами. То, что пребывает за пределами мироздания, мудрый принимает, а о том не ведет речей. О том, что пребывает в пределах мироздания, мудрый гово­рит, но не выносит суждений. Касательно деяний прежних царей, о которых поминают в летописи, мудрый выносит суждения, но не ищет им объяснений.

Воистину, в каждом определении есть нечто неопреде­лимое, в каждом доказательстве есть нечто недоказуемое. Почему это так? Мудрый хранит правду в себе, а обыкно­венные люди ведут споры, чтобы похвастаться своими зна­ниями. Вот почему говорится: “В споре есть нечто не заме­чаемое спорщиками”.

Великий Путь не называем.

Великое доказательство бессловесно.

Великая человечность нечеловечна.

Великая честность не блюдет приличий.

Великая храбрость не горит отвагой.

Путь, проявивший себя, перестает быть Путем. Речь, ставшая словом, не выражает правды. Человечность, кото­рая всегда добра, не свершит добро. Показная честность не внушает доверия. Храбрость, не знающая удержу, не приносит победы. Все эти пять вещей закруглены и обте­каемы, как шар, но могут вдруг обрести острые углы.

Знать, как остановиться на незнаемом, — это есть совер­шенство. Кто же знает бессловесное доказательство и неизъяснимый Путь? Вот что такое, если ктонибудь спосо­бен это знать, Небесная Кладовая. Добавляй в нее — и она не переполнится. Черпай из нее — и она не оскудеет, и неведомо, почему это так. Сие зовется потаенным светом [xx].

Беззубый спросил у Ван Ни: “Знаете ли вы, в чем вещи подобны друг другу?” — Как я могу это знать? — ответил Ван Ни.

Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 39 |










© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.