WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!


Pages:     | 1 |   ...   | 23 | 24 || 26 | 27 |   ...   | 39 |

— Когда в деревне заболевает один человек, его сосед расспрашивает его, и больной может рассказать о своей болезни. Но его рассказ о болезни — это еще не сама бо­лезнь. Когда я спрашиваю вас о Великом Пути, я словно пью снадобье, от которого мой недуг только усиливается. Хотелось бы услышать о том, что есть главное для сбере­жения жизни? — Ты хочешь знать о том, как сберегать свою жизнь? — ответил Лаоцзы. — Способен ли ты охватить единое и не терять его? Можешь ли ты, не прибегая к гаданию на пан­цирях черепах и стеблях трав, узнавать о будущем счастье или несчастье? Умеешь ли ты останавливаться? Способен ли все отринуть? Можешь ли оставить людей и искать са­мого себя? Можешь ли уйти от всего? Можешь ли быть совершенно непосредственным? Можешь ли стать младен­цем? Ведь младенец кричит целыми днями и не хрипнет — таков предел гармонии. Он целыми днями сжимает кулач­ки — и ничего не хватает — такова всеобщая полнота жиз­ненных свойств. Он целый день смотрит и не мигает — такова его несвязанность внешним [cxv]. Он идет, сам не зная куда; останавливается, сам не зная почему. Он ускользает от всех вещей и плывет вместе с переменами. Таков путь сбережения жизни.

— Значит, таковы свойства совершенного человека? — спросил Наньжун Гу.

— Нет, это еще не все, — ответил Лаоцзы. — Таковы лишь способности к тому, что мы называем “растопить снег, сколоть лед”. Совершенный человек кормится от Земли и радуется Небу, он не будет беспокоиться вместе с другими о выгоде или убытках, не будет вместе с другими удивляться, не будет вместе с другими строить планы, не будет вместе с другими вершить дела. Он уходит, не прила­гая усилий, он приходит, не теряя безмятежности. Вот что такое путь сбережения жизни.

— Так это и есть высшая истина? — Еще нет. Но я поведаю ее тебе. Я спросил тебя: мо­жешь ли ты стать младенцем? Ведь младенец ползет, не зная зачем, тянется, не зная куда.

Телом подобен засохшему дереву, сердцем подобен мертвому пеплу. К такому не придет ни счастье, ни несчастье. Тому, кто не ведает ни счастья, ни горя, все люд­ские беды нипочем! Из великой упокоенности Всеобъятного исходит Небес­ный Свет. В Небесном Свете люди опознаются как люди, вещи опознаются как вещи. Только упорный человек обладает постоянством. Кто обладает постоянством, того под­держат люди, тому поможет Небо. Тот, кого поддержат люди, зовется человеком Неба. Тот, кому поможет Небо, зовется Сыном Неба.

Учащийся учится тому, чего не может выучить. Делаю­щий делает то, чего не может сделать. Доказывающий дока­зывает то, чего не может доказать. Тот, кто в знании останавливается на незнаемом, достигает совершенства. А кто не желает этого делать, у того небесное равновесие отнимет все лишнее.

Того, кто содеял недоброе явно, покарают люди. Того, кто содеял недоброе тайно, покарают духи. Лишь тот, кто понимает и людей, и духов, может идти путём Одинокого.

Тот, кто заключает договор внутри, остается безымян­ным. Тот, кто заключает договор вовне, стремится к при­обретению. Тот, кто живет без имени, даже в обыденном несет собою свет. Тот, кто стремится к приобретениям, только торгуется с людьми. Люди видят, как он вытягива­ется на цыпочках, и считают это достижением.

Когда вещи устроены так, чтобы угодить телу, когда готовятся к неожиданностям, чтобы уберечь сердце от ги­бели, когда внутреннюю почтительность пестуют для того, чтобы она проявилась вовне, а беды тем не менее избежать не удается, то это происходит от Неба, а не от человека. Тогда ничто не может поколебать установленное, ничто не может проникнуть внутрь Духовной Башни [cxvi]. У Духовной Башни есть свой привратник, который действует без разу­мения и даже не может быть тем, кем он есть, если имеет понятие о себе. Если ктото, не имея полной искренности в себе, попробует это выразить, всякая такая попытка поро­дит обман. Помыслы человека войдут в него, и с каждым разом он будет ошибаться еще больше.

Вещи входят в того, кто старается досконально их по­стичь. А в того, кто равнодушен к вещам, вещи не могут проникнуть. Тот, кто не впускает в себя других, не имеет родных. А тот, кто не имеет родных, достигает предела человеческого. Нет оружия более разящего, чем воля. Ей уступит даже меч Мосе. Нет разбойников более опасных, чем силы Инь и Ян, — от них никуда не скроешься в целом мире. Но Инь и Ян не сами лишают нас дарованного нам — наше сердце побуждает их к этому.



Древние достигли предела знания. Где же этот предел? Одни считали, что изначально не существует вещей — вот исчерпывающий предел, и к нему нельзя ничего добавить. Следом шли те, которые считали, что вещи есть, а рожде­ние — это утрата, смерть же — возвращение. Этим разли­чия исчерпывались. Следом шли те, которые считали, что в начале ничего не было, внезапно возникла жизнь, а жизнь внезапно переходит в смерть. Они считали отсутствие ве­щей головой, жизнь — туловищем, а смерть — хвостом. И они считали себя друзьями того, кто хранил в себе един­ство бытия и небытия, жизни и смерти. Эти древние мужи говорили поразному, но принадлежали к одному роду, по­добно тому как в царском роде Чу Чжао и Цзин носили царский титул, а Цюй прислуживал им, так что положение их не было одинаковым.

Путь все пронизывает и все объемлет. В нем разделе­ние — это собирание, а собирание — разрушение. В разде­лении неприемлемо то, что оно придает разделенному за­вершенность. В завершении неприемлемо то, что оно всему придает законченность. Поэтому устремляться вовне, не зная удержу, — значит вести жизнь призрака. Устремлять­ся вовне и упорствовать на своем — значит себя погубить. То, что погибло, но продолжает существовать, — это Единое мира призраков. Посредством формы оно являет бесфор­менное и так обретает устойчивость. Выходит из того, что не имеет корня, и входит в то, что не имеет отверстия. Обла­дает вещественностью, но ни в чем не пребывает; обладает протяженностью, но не имеет начала и конца. То, что выхо­дит откудато, но не имеет отверстий, — это веществен­ность. Обладающее вещественностью, но ни в чем не пре­бывающее — таково пространство. Обладающее протяжен­ностью, но не имеющее начала и конца — таково время. Есть нечто, из чего мы выходим при рождении и куда вхо­дим в смерти, откуда выходят и куда входят, и не видно его формы. Это зовется Небесными Вратами. Небесные Вра­та — это отсутствие чего бы то ни было, и оттуда появля­ется вся тьма вещей. Нечто наличествующее не может стать таковым благодаря тому, что наличествует, но оно должно происходить из отсутствия наличествующего. А это отсут­ствие остается таковым на все времена. И мудрый хоронит себя в этом.

Жизнь — что сажа, скапливающаяся под котлом. Разъ­ясняя смысл этого суждения, скажем: “перемещение это­го”. Но сказать, что наша жизнь продлевается в других существах, — значит сказать нечто нелепое. Хотя познать это нельзя, но вот в церемонии “ла” [cxvii] желудок и копыта жертвы кладут порознь, но они считаются частями одного существа. А тот, кто осматривает дом, обходит алтарь, по­том посещает даже уборную. Вот что можно воистину на­звать “перемещением этого”.

Как же судят об этой истине? Жизнь считают основой, знание — руководителем, а потому разделяют истинное и ложное и устанавливают имена и сущности. Поэтому себя считают сущностью и заставляют других подражать им. Чтобы отстоять свои взгляды, они готовы даже умереть. Такие люди считают знающими тех, кто могут служить, и невеждами тех, кто бесполезен. Они считают высокое положение славой, а униженность — позором. Для совре­менных людей “перемещение этого” подобно различиям, которые делают цикада и горлица, — в их жизни нет раз­личий.

Если комуто на рынке наступят на ногу, то попросят прощения за неловкость. Если старший брат поступит так по отношению к младшему, то он его пожалеет, и не более того. Недаром говорят: “Кто вежлив воистину, тот не цере­монится. Кто справедлив воистину, не разбирает, где свои, а где чужие. Тот, кто знает воистину, не строит расчетов. Тот, кто человечен воистину, не знает жалости. Тот, кто доверяет воистину, не требует в залог золота”.

Отстрани то, что расстраивает волю. Освободись от того, что смущает сердце. Прогони то, что обременяет жизнен­ную силу. Устрани все препятствия для осуществления Пути. Знатность и богатство, почет и чин, слава и выгода — эти шестеро расстраивают волю. Прелести и суетность, похоть и рассудок, кипение в крови и воображение — эти шестеро обременяют жизненную силу. Отрицание и ут­верждение, присвоение и отречение, знание и умение — эти шестеро создают преграды для Пути. Когда эти три шестерки не тревожат нас, мы покойны. Когда мы покой­ны, наш разум просветлен.





Когда мы просветлены, мы обретаем пустоту. Когда мы пусты, мы следуем недеянию. И тогда все свершается само собой.

“Путь” — это порядок устроения жизненной силы. “Жизнь” — это излучение жизненной силы. “Природа” — это ее жизненные свойства. Действие, проистекающее из природы, зовется свершением. Свершение, ставшее наро­читым, зовется упущением.

“Знать” — значит воспринимать чтото, “знание” есть выражение этого. А то, что знание не знает, дается через узрение.

То, что вынуждает нас действовать единственно пра­вильным способом, есть “Сила”. Когда наши действия обу­словлены не кемнибудь другим, а нами самими, это зовет­ся “порядком”. Эти названия, казалось бы, друг другу про­тиворечат, а в действительности друг друга обусловли­вают.

Стрелок И был искусен в стрельбе из лука, но не умел отвратить людей от хвастовства. Мудрый искусен в небес­ном, но неискусен в человеческом. Только совершенный человек может быть искусным в небесном и ловким в чело­веческом. Только животное может быть животным, только животное может сберечь в себе небесное. Совершенный человек не приемлет небесного и не приемлет небес­ного, сотворенного человеком. Тем более не приемлет он вопросов о том, что в нас от Неба, а что — от чело­века.

Когда стрелку И попадалась птица, он обязательно сби­вал ее стрелой — таково было его искусство стрельбы. Но если всю Поднебесную сделать одной большой клеткой, из нее не ускользнет ни одна птица. Вот так Тан поместил в клетку И Иня, пожаловав ему должность царского пова­ра, а циньский Мугун завлек Раба из Байли, подарив ему пять бараньих шкур. Но если вы попытаетесь заманить когонибудь в клетку, посулив ему то, что ему не нравится, вы никогда не добьетесь успеха.

Человек, у которого в наказание отсекли ногу, не стра­шится законов и людского суда. Преступники, скованные цепью, восходят на гору, презрев жизнь и смерть. Тот, кто не благодарит за подарки, забыл про людей, а кто забыл про людей, тот стал Небесным человеком. Окажи ему почет — и он не обрадуется. Унизь его — и он не разгневается. Ибо он уподобляет себя Небесному согласию.

Если выказывать гнев, а не гневаться, тогда гнев будет исходить от негневающегося. Если для вида чтото делать, блюдя недеяние, тогда действие будет совершаться недей­ствующим. Хочешь покоя — стань безмятежным. Хочешь быть проницательным, следуй сердцу. Если хочешь дей­ствовать без ошибок, то делай лишь то, чего не можешь не делать. Делать лишь то, чего нельзя не делать, — таков Путь истинно мудрого.

Глава XXIV СЮЙ УГУЙ Сюй Угуй благодаря рекомендации Нюй Шана встре­тился с вэйским царем Ухоу. Царь учтиво спросил гостя:

— Почему вы, учитель, изъявили согласие встретиться со мной? Может быть, вас утомили ваши труды в лесах? — Это я могу посочувствовать вам, государь, а не вы мне, — ответил Сюй Угуй. — Ведь вы, государь, погрязли в низменных страстях, а длительная любовь или ненависть делают душу больной. Если же вы отбросите низменные страсти, любовь и ненависть, у вас будут болеть глаза и уши. Тогда уже мне придется выражать вам сочувствие. Отчего же вы, государь, так переживаете за меня? Царь высокомерно промолчал, и тогда Сюй Угуй сказал:

— Осмелюсь рассказать государю, как я распознаю собак. Худшие собаки думают лишь о том, как насытить брюхо; таковы же и повадки кошки. Собака средних ка­честв смотрит вверх, словно на солнце. Лучшие же собаки словно бы забывают о себе. Коней я распознаю еще лучше, чем собак. А распознаю я их так: если конь скачет прямо, словно по отвесу, поворот делает, словно по крюку, описы­вает квадрат, словно по наугольнику, и бежит по кругу, точно по циркулю, то это — конь царства. Однако ж и он уступает коню Поднебесной. У коня Поднебесной талант совершенно необыкновенный: вид у него такой, будто он чегото страшится, чтото потерял, от самого себя отре­шился. Такой конь мчится впереди всех, не поднимая пыли, не зная, куда скачет.

Царю стало смешно, и он громко рассмеялся. Когда Сюй Угуй вышел, Нюй Шан спросил его:

Pages:     | 1 |   ...   | 23 | 24 || 26 | 27 |   ...   | 39 |










© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.