WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!


Pages:     || 2 |

Е.В.Мареева

ПРОБЛЕМА ВОПЛОЩЕНИЯ ИДЕАЛА У Ф.ДОСТОЕВСКОГО И К.ЛЕОНТЬЕВА

Московская международная высшая школа бизнеса «МИРБИС»

Уже античность остро переживала проблему воплощения идеала, из которого родился платоновский проект «идеального государства», в котором жизнь людей должна была выразить идею Высшего Блага. Ф.М.Достоевский, безусловно, хочет соединить части распавшейся российской жизни. Никто, кроме Достоевского, так не живописал человеческую низость, кроме, может быть, В. Шекспира. Но у последнего противоречие разрешается гибелью главных «героев». И Достоевский поднимается до высот классической трагедии, хотя его «герои» не столько действуют, сколько разговаривают.

Фиксируя противоречие между идеалом и жизнью, мыслители прошлого, как правило, оказывались перед дилеммой: или отказаться от идеала вообще, или поместить идеал в потусторонний мир. Ф.Достоевский однозначно идет по второму пути, т.е. выносит идеал человека за пределы нашей жизни, не видя возможности соединить идеальное и реальное здесь и сейчас – в реальной истории.

Гегель афористически замечал, что заштопанный чулок лучше, чем разорванный, но нельзя сказать то же самое о сознании. Достоевский не стремится какимнибудь дешевым способом «заштопать» саморазорванное сознание и душу своих «героев». При этом единственным выходом, к которому они, по сути, приходят, является примирение с существующей социальной действительностью. Но, примиряясь с социальным злом внешне, они не примиряются с ним внутренне. Иначе говоря, в душе человеческой могут быть силы для того, чтобы воплотить идеал какимто другим способом.

Идеал Достоевского — это страдающий Христос. И, тем не менее, несмотря на все его страдания на Земле, этот положительный идеал у Достоевского оказывается идеалом трансцендентным, т.е. потусторонним. Адекватное воплощение классического единства Истины, Добра и Красоты, по его мнению, возможно лишь за пределами истории.

Трактовка идеала Достоевским, таким образом, прямо противостоит идеалам Шиллера и движения Бури и Натиска: «Лишь только тот достоин счастья и свободы, кто каждый день за них идет на бой». Достоевский, наоборот, считает, что борьба со Злом путем насилия увеличивает Зло в мире. А потому идеал есть не что иное, как разрешение в ином мире тех противоречий, которые свойственны этой жизни.

Большинство исследователей жизни и творчества Достоевского считают, что такой вывод во многом был обусловлен его собственной судьбой, участием в социалистическом движении и последовавшей за этим каторгой. Все это вызвало разочарование в реальных общественных движениях, которые в его эпоху ставили задачу осуществления идеала здесь, на земле. «Обыкновенно люди, писал Шестов, считают поверженных кумиров все же богами и оставленные храмы – храмами. Достоевский же не то что сжег он втоптал в грязь все, чему когдато поклонялся» (6, С. 175). Шестов изображает дело таким образом, что Достоевский полностью разочаровался в общественных идеалах своей молодости и занял в жизни и в творчестве позицию частного индивида. У Шестова выходит, что, разочарование в социалистическом идеале привело Достоевского к антиидеалу «подпольного человека». В этом Шестов видит скрытую суть романов Достоевского, которая, тем не менее, не соответствует собственным заявлениям писателя. И, тем не менее, не к «подпольному человеку», а к Христу пришел Достоевский в результате радикальной перемены своих взглядов. Но вера в Христа у него, и это крайне важно, не означает отказа от идеала справедливости.

«Я социалист, писал сам о себе Достоевский, но переменил идеал с эшафота. Великая идея Христа, выше нет» (2, Т. 26, С.185). Кстати, здесь точно указан момент, когда начался у него духовный перелом, «с эшафота». На каторге этот перелом в мировоззрении продолжался и углублялся. В одной из ранних тетрадей середины 70х годов есть и такие слова Достоевского, адресованные А.С. Суворину: «Но я нисколько не изменил идеалов моих и верю но лишь не в коммуну, а в Царство Божие. Вам меня не понять, а потому я не объясняюсь точнее, но знайте, что я всетаки «либеральнее вас» и даже гораздо» (2, Т. 24, С.106107).

Указанную особенность убеждений Достоевского посвоему понял К. Леонтьев. В известной статье «О всемирной любви. Речь Ф.М. Достоевского на Пушкинском празднике» Леонтьев резко критикует еретический, «розовый оттенок» христианства Достоевского, указывая на его надежду осуществить гармонию уже здесь, на земле. «Если же человечество есть явление живое и органическое, то тем более ему должен настать когданибудь конец. А если будет конец, то какая нужда нам заботиться о благе будущих, далеких, вовсе даже непонятных нам поколений?» (3, С. 80).

К. Леонтьев по существу упрекает Достоевского в отходе от ортодоксальной церковности и в уступке классическому европейскому гуманизму. «В речи г. Достоевского Христос, повидимому по крайней мере, до того помимо Церкви доступен всякому из нас, что мы считаем себя вправе, даже не справясь с азбукой катехизиса, то есть с самыми существенными положениями и безусловными требованиями православного учения, приписывать Спасителю никогда не высказанные им обещания «всеобщего братства народов», «повсеместного мира» и «гармонии» (3, С. 95).

Но надо сказать, что и для Достоевского леонтьевское толкование христианства было неприемлемо, и в последней записной тетради он так отвечал Леонтьеву: «…(Не стоит добра желать миру, ибо сказано, что он погибнет). В этой идее есть нечто безрассудное и нечестивое. Сверх того, чрезвычайно удобная идея для домашнего обихода: уж коль все обречены, так чего же стараться, чего любить, добро делать? Живи в свое пузо. (Живи впредь спокойно, но в одно свое пузо)» (2, Т. 27, С. 51).

Как мы видим, движущая сила и цель христианской веры у Ф. Достоевского и К. Леонтьева расходятся. И расходятся они как раз в вопросе о том, насколько отлична будущая вечная жизнь праведников от теперешней нашей жизни. Ведь одно дело, если вечная жизнь, даруемая праведникам, не имеет ничего общего с нашей земной жизнью. И другое дело, если вечная жизнь — это воплощение идеала, к которому мы стремимся уже сейчас. У Леонтьева получается, что у будущего вечного существа с нынешним человеком ничего общего не будет. Но Достоевского это не привлекает. Будущее вечное существо, считает он, не антипод, а идеальное воплощение человека нынешнего. В нем воплотится лучшее и высокое, что есть в душе теперешнего человека. А потому нужно не ждать и молиться о скорейшем наступлении «конца света», а пробуждать в душах людей идеальные начала.

Из таких размышлений, скорее всего, и родилось у Достоевского представление о воплощении идеала уже здесь – на земле, но за пределами истории. Речь идет об идеале тысячелетнего Царства Божьего на земле под названием Millennium. Достоевский не призывал к революционной борьбе, способной привести к гармоничным социальным порядкам на земле, в которые после каторги не верил. Социальная жизнь, по его мнению, основана на злом начале в человеке. А потому история должна прекратиться, чтобы человек воплотил лучшее в себе. Но конец истории, по Достоевскому, не означает исчезновение земли и перевоплощение человека в совершенно иное существо. Тысячелетняя земная гармония за пределами истории, согласно Достоевскому, основана на воплощении идеала человека. Это будет именно вечный человек, подобный Христу, а никак не ангел, о котором мечтал К. Леонтьев. И в этом, безусловно, выражается гуманизм воззрений Достоевского.

Уже после смерти Достоевского К. Леонтьеву возражал Вл. Соловьев в «Заметке в защиту Достоевского от обвинения в «новом» христианстве». Защищая Достоевского, он стремился сгладить противоречия писателя. Так Соловьев утверждает, что «Достоевскому приходилось говорить с людьми, не читавшими Библии и забывшими катехизис. Поэтому он, чтобы быть понятым, поневоле должен был употреблять такие выражения, как «всеобщая гармония» (5, С. 322). Но, по существу, продолжает Соловьев, идеал Достоевского соответствует учению Церкви и пророчеству Апокалипсиса.

Вглядываясь в будущее, Достоевский записал в тетради 18751876 годов: «Я не хочу мыслить и жить иначе как с верою, что все наши девяносто миллионов русских, или сколько их тогда будет, будут образованны и развиты, очеловечены и счастливы... С условием 10й лишь части счастливцев я не хочу даже и цивилизации. Я верую в полное царство Христа. Как оно сделается, трудно предугадать, но оно будет... Но хоть и трудно предугадать, а значки в темной ночи догадок все же можно наметить хоть мысленно, я и в значки верю» (2, Т. 24, С. 127). Так что же должно прорастать в душе человека для приближения царства Божьего на Земле? В мартовском выпуске «Дневника писателя» 1877 года есть глава «Похороны «общечеловека»», где описаны похороны в губернском городе М. старого доктора немца, протестанта, который долгие годы бескорыстного труда и душевной заботы отдал горожанам, особенно беднякам, и сам умер почти нищим.





Об этом «единичном случае» Достоевский узнал из письма своей корреспондентки. «Но без единичных случаев не осуществишь и общих прав, заключает он. Этот общий человек хоть и единичный случай, а соединил же над гробом своим весь город. Эти русские бабы и бедные еврейки целовали его ноги в гробу вместе, теснились около него вместе, плакали вместе. Пятьдесят восемь лет служения человечеству в этом городе, пятьдесят восемь лет неустанной любви соединили всех хоть раз над гробом его в общем восторге и в общих слезах.... Что в том, что, разойдясь, каждый примется за старые предрассудки: капля точит камень, а вот этито «общие человеки» побеждают мир, соединяя его; предрассудки будут бледнеть с каждым единичным случаем и наконец вовсе исчезнут» (2, Т. 25, С.92).

И далее Достоевский говорит о редких людях типа умершего человеколюбца такие слова: «Эти мысль дают, эти веру дают, живой опыт собою представляют, а стало быть, и доказательство. И вовсе нечего ждать, пока все станут такими же хорошими, как и они, или очень многие: нужно очень немного таких, чтоб спасти мир, до того они сильны. А если так, то как же не надеяться?» (2, Т. 25, С.92).

Этот «старичок», как убедительно показывает Достоевский, и есть воплощенный в отдельной личности идеал. Можно сказать, что в нашей жизни, полной раздоров между людьми, в том числе и между народами, он исключение. Но это как раз тот особый случай, который утверждает силу положительного идеала лучше, чем масса реальных примеров жестокости и зла.

Достоевский недаром называет в указанном «Дневнике писателя» старого доктора «общим человеком». Такие «общие человеки», по его мнению, как раз и несут в своей душе ростки того, что воплотит Millennium. В данном случае Достоевский пишет о немце, но характерно то, что стремление «в конечных целях своих ко всемирности и ко всечеловечности» он считал сутью именно русской национальной идеи, которая наиболее полно выразилась в творчестве Пушкина.

Таким образом, для Достоевского классический идеал Истины, Добра и Красоты значительнее, чем жестокая действительность, которую он так ярко живописал. Но, выступая в защиту классического идеала, Достоевский предлагает переустраивать на этих основаниях не жизнь, а души людей. И здесь самый спорный момент в его воззрениях. Даже у Льва Толстого стремление к идеалу обернулось принципом непротивления злу насилием.

Но вернемся к тому, каким образом Достоевский решал вопрос о перспективах «всечеловечности» в душах людей. Среди заметок к черновым редакциям романа «Преступление и наказание» особенный интерес представляет запись от 2 января 1866 года, где Достоевский формулирует свою «идею» так: «ПРАВОСЛАВНОЕ ВОЗЗРЕНИЕ, В ЧЕМ ЕСТЬ ПРАВОСЛАВИЕ: Нет счастья в комфорте, покупается счастье страданием. Таков закон нашей планеты, но это непосредственное сознание, чувствуемое житейским процессом, есть такая великая радость, за которую можно заплатить годами страдания… Человек не родится для счастья. Человек заслуживает свое счастье, и всегда страданием» (2, Т.7, С.155).

Как мы видим, согласно Достоевскому, цель жизни не в простом житейском счастье или, к примеру, счастье творчества, доступного человеку. Если он и признает, что человек достоин счастья, то это такое счастье, которое есть результат душевного страдания. И если страдание очищает и перерождает душу, то получается, что земную жизнь менять не стоит и бороться с несправедливостью тоже. Выходит, чем несправедливее земная жизнь, тем больше возможностей для духовного перерождения людей. Но разве можно с этим смириться? Здесь перед нами едва ли не главное противоречие во взглядах Достоевского и христианской философии вообще. С одной стороны, он призывает к терпению во имя душевного перерождения. А с другой — не может смириться с несправедливостями этой земной жизни.

Pages:     || 2 |










© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.