WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!


Pages:     | 1 |   ...   | 12 | 13 || 15 | 16 |

Ведущее – что у меня, и каким я же его сейчас делаю, и на что такое сейчас его употребляю? Есть ли в нём сколько – нибудь ума? Не отрешилось ли оно, не оторвано ли от общества? Не растеклось, не смешалось ли оно с этой плотью настолько, чтобы следовать её разворотам.

Кто бежит от хозяина – беглый раб. А закон это хозяин, и беглый раб тот, кто его преступает. Так же и тот, кто опечален, кто сердится и кто опасается чего – то, что стало, становится, станет – чего – то, что повелел тот, кто управляет всем, а ведь это закон, раз в нём концы всего, что кому уделено. И, следовательно, тот, кто опасается, печалится или сердится – беглый раб.

Бросил семя в лоно и отошёл, а там уже другая причина берётся действовать, и является дитя. Из чего – какое! Или пищу бросил в глотку, а там уже другая причина берётся производить ощущения, устремления и вообще жизнь, силу и сколько ещё всякого. Вот и рассматривать это столь прикровенно происшедшее и силу эту видеть так же, как ту, что гнетёт к земле или выносит вверх – не глазами, но не менее ясно.

Упорно воображать, как всё то, что происходит теперь, происходило и прежде; и как будет происходить – так же воображать. Самому ставить перед своими глазами целые действия или похожие сцены, какие известны тебе либо по собственному опыту, либо от знания старины – скажем, весь двор Адриана, и весь Антонина, и весь двор Филиппа, Александра, Крёза, потому что и тогда всё было то же, только с другими.

Представляй себе, что всякий, кто чем бы то ни было опечален или недоволен, похож на поросёнка, которого приносят богам, а он брыкается и визжит. Таков и тот, кто, лежа в постели, молча оплакивает, как мы связаны с миром. А ещё, что только разумному существу дано следовать добровольно за происходящим, потому что просто следовать – неизбежно для всех.

Останавливаясь по отдельности на всём, что делаешь, спрашивай себя, страшна ли смерть тем, что этого вот лишишься.

Когда задевает тебя чьё – нибудь погрешение, сразу перейди от него к размышлению о том, в чём у тебя сходная погрешность. Например, не полагаешь ли ты, что благо – деньги, наслаждение или там слава, и так по разновидностям. Ибо смиришься, как только сообразишь, что тот – подневольный. Ну что ему поделать? Или отними от него, если можешь, то, что его приневолило.

Увидя Сатирона, представляй себе Сократика или Евтиха или Гимена; увидя Евфрата, Евтихиона представляй себе или Сильвана; если Алкифрона, то Тропеофора, а если Ксенофонта, то Критона или Севера; на себя же самого поглядев, кого – нибудь из Цезарей представляй себе, и так в каждом случае. А потом поразмысли: «Где они теперь? Нигде или где – то там». Ты постоянно будешь видеть в человеческом дым и ничтожество, особенно если крепко запомнишь, что однажды превратившееся больше никогда не будет в беспредельности времён. Что – и в чём? Не довольно ли с тебя, если миролюбиво преодолеешь эту малость? Какого вещества, каких положений ты избегаешь? Да и что всё это, как не упражнение для ума, который благодаря старательному рассмотрению природы видит то, что есть в жизни? Так держись, пока не усвоишь себе и это, как усваивает всё здоровый желудок, как сильный огонь, который из всего, что ни брось ему, створяет пламя и сияние.

Пусть никому нельзя будет сказать о тебе по правде, что не прост или не добротен. Нет, пусть лжёт всякий, кто признает за тобой что – нибудь такое. А это всецело от тебя зависит, ибо кто мешает быть добротным и простым? Ты только считай, что тебе не жить, если таким не будешь. Вот и разуму решающему ты чужд, пока не будешь таким. Что можно сделать или наиболее здраво сказать в таком деле? Потому что, каково б оно ни было, можно это сделать и сказать. И не отговаривайся, будто помеха у тебя. Ты не прекратишь стенать до тех пор, пока не прочувствуешь: Каково для сладострастника роскошествовать, таково для тебя из вещей, которые тебе подлежат и выпадают, делать то, к чему расположено человеческое устроение, потому что за усладу надо признавать всё, что можно делать сообразно своей природе. А везде можно. Цилиндру – тому не дано нестись везде в своём движении, так же и воде, и огню, и всему, чем управляет природа или неразумная душа – очень у них много преград и препон. А дух и разум чрез всё, что стоит ему поперёк, может идти так, как ему естественно и желательно. Так держи перед глазами ту лёгкость, благодаря которой разум пронесётся чрез всё, как огонь вверх и камень вниз, как цилиндр под уклон. Более и не ищи ничего. Ведь остальные преткновения либо относятся к телесному трупу, либо, если сам разум не признаёт их и не поддаётся, не ранят и не делают ровно никакого зла. Иначе бы всякий, претерпевающий это, сразу бы стал дурен. Потому что во всех других устроениях, что бы ни случилось с ними дурного, из – за этого сразу делается хуже само страдающее; между тем человек, по – правде говоря, становится даже лучше и достоин похвалы, если он правильно распоряжается тем, что ему выпадает. И вообще помни: Тому, кто по природе гражданин, не вредит то, что не вредит городу; городу же не вредит то, что не вредит закону. А из тех так называемых бедствий ни одно не вредит закону. Ну, а не вредит закону, так ни городу не вредит, ни гражданину.

В кого вгрызлись истинные основоположения, тому довольно и крайней малости, самого общеизвестного, чтобы вспомнить о беспечальности и бесстрашии. Сказал поэт о листьях: «Ветер одни по земле развевает… Так человеки…». Вот и дети твои – листва. Всё то, что так убедительно шумит о тебе и тебя славит или, напротив, проклинает, или ещё исподтишка хулит, насмехается – тоже листва. Такая же листва и то, что должно перенять молву о тебе. Ибо все они «в весеннюю рождаются пору», а там сорвёт их ветер, и вот в лесах вещества вместо них растут уже другие. Ну а недолговечность у всех одна, ты же гонишься или избегаешь всего так, словно оно вечное. Немного – и прикроешь глазки, а уж того, кто похоронит тебя, оплачет другой.

Здоровому глазу надо глядеть на всё, что зримо, а не говорить: «Зелёного мне!». Ибо это для больного глазами. И слух здоровый, и обоняние должны быть готовы что бы то ни было слушать и обонять. И желудку здоровому относиться к любой снеди так, как жёрнов ко всему, что ведено ему перемалывать по его устроению. Точно так же и здоровое разумение должно быть готово ко всему, что происходит; если же оно говорит: «Дети были б здоровы» или: «Пусть все хвалят всё, что я делаю», так это глаз, ищущий зелёного, или зуб – нежного.

Нет такого счастливца, чтобы по смерти его не стояли рядом люди, которым приятна случившаяся беда. Был он положителен, мудр – так разве не найдётся кто – нибудь, кто про себя на прощанье скажет: «Наконец отдохну от этого воспитателя. Он, правда, никому не досаждал, но я – то чувствовал, что втайне он нас осуждает». Это о человеке положительном. А в нас сколько всякого, из – за чего многие мечтают распроститься с нами! Ты, как будешь умирать, помысли об этом; легче будет уйти, рассуждая так: Ухожу из жизни, в которой мои же сотоварищи, ради которых я столько боролся, молился, мучился, и те хотят, чтобы я ушёл, надеясь, верно, и в этом найти себе какое – нибудь удобство. Что – ж хвататься за дальнейшее здесь пребывание? Ты, конечно, не будь из – за этого менее благожелателен к ним, а сохрани свой нрав и уходи другом их, преданным и кротким. Но конечно и не так, будто тебя оттаскивают; нет, как у того, кто умирает тихо, душа легко выпрастывается из тела, таково должно быть удаление от этих людей. Ведь и с ними природа связала, соединила, а теперь, значит, отвязывает. Я и отвяжусь как от близких, однако, не упираясь, не приневолено, потому что и это по природе.

Приучись, что бы кто ни делал, по возможности спрашивать себя: «Куда ж он метит?». А начинай с себя, и прежде всех себя изучай.

Помни: Приводящее в движение – это то, спрятанное внутри; это там убедительное слово, там жизнь, там, скажем прямо, человек. Никогда не мысли заодно с ним облекающий его сосуд и эти прилеплённые к нему орудия – они вполне похожи на тесала; то и отличие, что приросли. Потому что вне причины, управляющей их движением или покоем, эти доли много ли ценнее, чем игла ткачихи, тростинка писца или кнут возницы? Одиннадцатая книга.





Свойства разумной души: Самое себя видит, себя расчисляет, делает себя такой, какой хочет, плод свой сама же пожинает (ведь плоды растений и то, что соответствует этому у животных, пожинают другие), приходит к своему назначению, когда бы ни поставлен был предел жизни. Тут не то, что в пляске, лицедействе или ещё в чём – нибудь таком: Вмешается что – нибудь – и всё действо не завершено. Нет, в любой части и где бы её ни захватили, она делает полным и самодостаточным то, что сама себе положила, как будто говорит: «Что моё, то при мне». А ещё она обходит весь мир и пустоту, его окружающую, и его очертания, распространяется на бесконечность времён, вмещая в себя и всеобщие возрождения после кругообращений; и их она охватывает, обдумывает и узревает, что не увидят ничего особенно затейливого те, кто после нас, как не видали ничего особенно хитрого те, кто были до нас. Нет, сорокалетний, если есть в нём сколько – нибудь ума, благодаря единообразию так или иначе всё уже видел, что было и будет. Свойственны также душе разумной и любовь к ближнему, и правда, и стыд, и то, чтобы не предпочитать ничего себе самой, как это свойственно и закону. Ничуть, таким образом, не различаются прямой разум и прямая справедливость.

Пренебрежёшь песней прелестной, пляской, двоеборьем, если разделишь цельное звучание на отдельные звуки и о каждом спросишь себя: Что, действительно он тебя покоряет? Ведь отвернёшься же! Вот и с пляской так, во всяком её движении или положениях; то же и с двоеборьем. В целом: За исключением добродетели и того, что от неё происходит, не забывай спешить к составляющим, а выделив их, приходить к пренебрежению. Это же переноси на жизнь вообще.

Какова душа, которая готова, когда надо будет, отрешиться от тела, то есть либо угаснуть, либо рассеяться, либо пребыть. И чтобы готовность эта шла от собственного суждения, а не из голой воинственности, как у христиан, – нет, обдуманно, строго, убедительно и для других, без театральности.

Сделал я что – нибудь для общества – сам же и выгадал. Пусть это будет у тебя под рукой и всякий раз является; и не прекращай никогда.

У тебя какое искусство? Быть добротным. А может ли это хорошо произойти иначе, как по правилам учения – тем ли, что относятся к природе целого, или же тем, что относятся к собственно человеческому устроению? Сперва вывели трагедию в напоминание о том, что случается и что по природе это случается, и если в театре увлекаетесь этим, так не тяготитесь этим же самым в театре просторнейшем. Вы же видите, что так и надо этому свершаться, и что сносят это и те, кто вопит: «О – о, Киферон!». К тому ж некоторые вещи у сочинителей этих выражены дельно – вот, скажем, такое: «Пренебрегли детьми и мною боги – что ж! Знать, есть и в этом смысл…», или опять же: «На ход вещей нам гневаться не след», или ещё: «Жизнь пожинать, как в пору зрелый злак», и сколько ещё такого. После трагедии вывели древнюю комедию, полную воспитующей смелости и прямотой речей дельно напоминающую о том, что никому не пристало ослепление. Вот зачем Диоген это перенял. После была некая средняя комедия и, наконец, новая; перенята ли она вообще зачем – нибудь или потихоньку соскользнула к чрезмерному подражанию – поди, узнай. Ведь известно, что и эти кое – что дельно говорят, но общая – то задача таких произведений и драматического искусства – какую цель перед собой имела? Каким образом ясно является уму, что нет в жизни другого положения, столь подходящего для философствования, как то, в котором ты оказался ныне.

Pages:     | 1 |   ...   | 12 | 13 || 15 | 16 |










© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.