WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!


Pages:     | 1 |   ...   | 107 | 108 || 110 | 111 |

Ч. 4. ЗНАКИ ВРЕМЕНИ Гуссерль видел причину кризиса во внешней детерминации со­знания, в соглашательстве философов, поддающихся ловушке объективизма, исключающего самостоятельный характер наук о духе, подчинявшего их содержание конъюнктурно сложившимся социальноэкономическим системам. Он призывал к освобожде­нию духа, который должен из слуги стать господином мира и тем самым объединить людей на новой основе. Вот в чем суть воссоединения человечества на основе идеи Европы, которая есть не что иное, как идея философии (трансцендентальной феноме­нологии). Иногда думают, что у почвенников и европоцентристов, вообще «регионалистов», есть проблемы с универсальным, и наоборот, у авторов моральнометафизических проектов есть проблемы с частным, приватным, конкретным. Но «индуктивизм» и «дедуктивизм» — это теоретические проблемы. На прак­тике универсальность метафизического или морального дискурса недоказуема: метафизика и мораль вынуждены оценивать и дока­зывать свои преимущества, ссылаясь на самих себя. И поэтому попытки выработать универсальный язык (метафизика, религия, мораль) для оценки любых (практических, политических) челове­ческих высказываний и действий на практике приводят к оправ­данию своего и осуждению чужого.

Опираясь на технику де конструкции, Деррида тщательно от­следил остатки воинственного, шовинистского, колониалистского европоцентристского дискурса в современных проектах как метафизиков, так и практических политиков. Среди них наиболее впечатляющим и продуманным сегодня кажется проект Хаберма­са. Он был сформирован задолго до процесса воссоединения Европы, но отвечал на проблему единства современного европей­ского общества вообще. В основе проекта лежат ключевые поня­тия демократии, разума и нравственности. Это классический проект, оказавшийся по сути дела незавершенным, прерванным экономическими и политическими процессами, которые все больше автономизировались и стремились на основе науки и техники как идеологии управлять обществом, исходя из своих собственных частных задач.

Этот проект не поддерживает Деррида. Наоборот, он критику­ет его по многим пунктам. Прежде всего он указывает на недостат­ки рациональности, которая тесно связана с европоцентризмом. Как выход он предлагает разум, открытый другому и открываю­щий другое внутри своего. Точно так же демократия не является, по его мнению, чемто уже сформировавшимся окончательно и универсальным. Во всяком случае в современной Европе необхо­димо обратить внимание на новые формы цензуры, которые сложились в массмедиа. Наконец, мораль как универсальный стандарт оценки жизнедеятельности людей на самом деле приме­няется в конкретных случаях в комплексе с целым рядом неконт Б.В. МАРКОВ ролируемых предпосылок, многие из которых не имеют и не могут получить рационального оправдания с точки зрения универсаль­ных критериев. Зрелый Деррида от негативной критики метафи­зики как формы «фаллологоцентризма» все больше склоняется к идее баланса. Общие идеи, которые отстаивал Гуссерль, применя­ются в каждую эпоху и в каждой конкретной ситуации поразно­му. Поэтому вопрос о «сегодня» — это может быть более важный вопрос, чем споры о критериях рациональности, моральных нормах и общих принципах демократии. Отсюда деконструкция с ее все усложняющейся техникой отслеживания различий, допол­нений, дессиминаций, следов, призраков, секретов и тайны, дара и фармакона применяется не столько к метафизическим текстам, сколько к повседневным, сегодняшним тактикам прессы и управ­ления общественным мнением, которые поновому применяют классические стратегии метафизики власти.

Деррида предложил свою «деконструкцию» фундаментализма не только как новую технику философствования (тут как раз проблемы, ибо каждый находит в ней сходство либо с диалекти­кой, либо с критикой идеологии, либо с психоанализом и герме­невтикой, хотя сам Деррида постоянно пытался размежеваться с ними), но прежде всего как некий опыт переживания современ­ности. Особенно в последних работах «технические» вопросы отходят на второй план, и Деррида все больше пишет о даре, тайне, опыте невозможного. Это не просто интерес к «мистиче­скому», в котором видят следы дружбы с Левинасом. Теперь, когда Деррида стал четче прописывать свою политическую пози­цию, становится понятнее смысл его ранних понятий. Сама «зацикленность» Деррида на идее справедливости свидетельству­ет об его интересе к решению актуальных жизненных проблем. Кажется, постепенно главной его задачей становится не просто «баланс мысли», восстановление исторической памяти, и прежде всего в сфере философии, а практическая справедливость. Воз­можно, в этом проявляется какаято общая закономерность, которая постепенно приводит философа от теоретического разу­ма к практическому. Дар времени — осознание невозможности гегемонизма, который привел Европу на край гибели, и собствен­ные усилия Деррида по созданию оригинальной философской методологии совпадают.

Неожиданным и перспективным является предположение о том, что идея Европы, может быть, развивается теми, кто не принадлежит к европейцам или не считается таковыми. Свое­образие позиции Деррида в том, что он ставит вопросы о дру­гих ориентирах и об ориентирах других. Россия — это тоже своеобразная «Европа» в том смысле, что она также велика и разнообразна как по территории, так и по составу своего насе­ления. Будучи мультиэтнической, многонациональной страной, Ч. 4. ЗНАКИ ВРЕМЕНИ она както должна сохранять свое единство и в новых услови­ях. Раньше это происходило более или менее органично, что и дало повод Данилевскому говорить о России и Европе как разяичных типах цивилизации, которые сосуществуют в процессе конкуренции. После падения «железного занавеса» для многих было очевидным превосходство западного образа жизни, и это поддерживало политику реорганизации российской повседнев­ности по западным стандартам. Некоторые высказывали опасе­ния, не приведет ли это к исчезновению России, не станет ли она неким этнографическим воспоминанием? Но тот же во­прос актуален и для Европы. Какой будет Европа, если в нее вольется Россия? Постепенно как эйфорические, так и мрач­ные прогнозы уступили место более трезвым ожиданиям. Жи­тели старой Европы стали осознавать и признавать своеобразие своих новых соседей, а русские уже не столь безоглядно стре­миться к слиянию с Европой. Но, говоря о современных вза­имоотношениях России и Европы, нельзя опираться только на старую идею Данилевского.

Понимание Европы как «кап» порождает вопрос о центре, о столице. Старая борьба за гегемонию сегодня реализуется в форме циркуляции финансового и символического капиталов (массмедиа), разрушающих прежние национальные границы. Возникает ощущение исчезновения Европы как места, и ка­жутся наивными попытки официального Парижа провозгла­сить Францию хранительницей эталонов культуры и демокра­тии. Можно усомниться в официальных описаниях происходящего в терминах «перестройка», «демократизация», «либерализация», «свободный рынок» и т. п. и оценить их как призраки про­шлой идеологии, преспокойно живущие в новых дискурсах. Например, «местом» Европы сегодня оказываются не конкури­рующие между собой столицы, а крупные газетножурнальные концерны и издательские фирмы, определяющие новые стан­дарты «культурности», исходя из интересов читающей публики. На этой основе складываются новые формы цензуры, исклю­чающие проникновение сложного и малопонятного философскокритического дискурса на страницы массовых изданий. Совершенно иначе в этих условиях решается проблема языка, за чистоту которого борются интеллектуалы. Благодаря массмедиа язык становится все более универсальным и гомоген­ным, и это подавляет местные идиомы.

Призыв к признанию другого — это не моральнометафизи­ческий тезис, ориентирующий на признание любого другого и даже чужого. Это вытекает и из сути де конструкции, указываю­щей на апоретику универсализма. Есть такое другое, которое внушает ужас или неуверенность. При всем том, что другой рассматривается Деррида через призму нежданного дара, который Б. В. МАРКОВ может, как «фармакон», таить в себе угрозу отравления, всетаки не всякий другой полезен Европе. Абстрактно говоря, фашизм и коммунизм — это два таких испытания на прочность, которые не только разделили, но и заново соединили европейские страны, а также в конечном итоге оказались полезны для восстановления демократии. Свидетельством плохого сближения и разделения являются религиозный, расовый, этнический, идеологический фанатизм, следствием которых является война. Но в истории Европы все это имело место, и, собственно, благодаря этой «интенсивности» — волевой решимости к единству на основе веры, этноса, территории (крови и почвы) и возникла Европа как целое. Эти формы сближения Деррида противопоставляет дру­гим, основанным на философии, разуме, морали. Они оценива­ются всеми как подлинные основы сближения, как единственные принципы и требования, выполнение которых обеспечивает дру­гим вхождение в семью европейских народов. Но не является ли этот модернистский проект единства продолжением европоцент­ризма другими средствами, переводом колониализма в культур­ную плоскость. Именно в связи с его недостатками предлагается новый проект Европы, основанный на признании другого.

При изучении способов идентификации обнаруживается один и тот же прием, повторяющийся у ученых и профанов независимо от их расовой, национальной или культурной принадлежности. Его суть состоит в идентификации своего на фоне или на границе чужого. Чужой изображается как нечто онтологически внешнее и враждебное, от него идет угроза, и поэтому необходимо объеди­ниться, консолидироваться в качестве «наших», забыть о внутрен­них проблемах. Но на самом деле такой чужой не то чтобы не существует вне своего, но первично создается для самоидентифи­кации. Итак, мы создаем образ другого, чтобы определить самих себя. Этот старый, уходящий в глубь веков способ укрепления национальной или иной, например культурной, идентичности нуждается в особом изучении. Европа, изначально осознававшая себя прежде всего как носителя культуры, цивилизации, христи­анства, была вынуждена защищаться и нападать, осваивать и колонизовать. Для нее другой — это варвар или не христианин. Но европейцы сталкивались не только с другим, которого можно ассимилировать, но и с абсолютно чужим, которое не поддается ни экономическому обмену, ни культурному освоению. Поэтому завоеватель вместе с миссионером могли бы стать символами Европы. От такого самоопределения страдала и сама Европа. Возможно, мировые войны и были расплатой, той высокой ценой, которую она заплатила за самоопределение на основе призвания к гегемонии, к власти и управлению. Повторения этого следует избегать.

Ч. 4. ЗНАКИ ВРЕМЕНИ Деррида предлагает отказаться от «ядерного», «центрирующе­го» понимания ориентира, который одновременно выступает как телос культуры. Всякая культура, если она развивается, оказыва­ется тождественной и не тождественной самой себе. Рассуждения Деррида достаточно туманны и исключают непосредственные политические коннотации. Он позволяет себе усомниться в офи­циальной терминологии происходящих перемен: «перестройка», «демократизация», «либерализация», «свободный рынок» и т. п. и оценивает их сквозь призму своей стратегии «призраков», со­гласно которой изгнанное из идеологии прошлое преспокойно живет в других дискурсах культуры. И в этом он несомненно прав. В этой расчистке прошлого от мусора и видится многим позитив­ный момент деконструкции.

Pages:     | 1 |   ...   | 107 | 108 || 110 | 111 |










© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.