WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!


Pages:     | 1 |   ...   | 15 | 16 || 18 | 19 |   ...   | 111 |

Тем не менее в большей или меньшей степени для всех перечисленных программ характерно понимание языка как меди­ума неких внешних или внутренних структур, даже если они имеют формальносинтаксический или бессознательный харак­терАргументы против феноменологической и герменевтической философии языка изложены в «Грамматологии» Ж. Деррида, который поставил под сомнение универсальность фонологиче­ской гипотезы и указал на самостоятельность и приоритет письма. Суть его идеи, однако, не в решении спора между двумя направ Ч. 1. ЗНАКИ, ЯЗЫК, ИНТЕРПРЕТАЦИЯ лениями в лингвистике. Господство речи, по его мнению, тесно связано с господством метафизики. Именно речь вызывает по­требность в твердых значениях и абсолютных смыслах, она вводит переживание и память как формы их бытия. Напротив, письмо читается ситуационно, и его знаки могут интерпретироваться поразному.

Опора на циркуляцию знаков стала не только теоретической программой философского авангарда, стремящегося продвинуть вперед застывшую в стагнации академическую философию. Она становится, так сказать, массовым явлением современности, и это должно нас насторожить. Вероятно, стоит обдумать те послед­ствия отказа от внезнаковой реальности, которые приобрели негативный характер на уровне повседневности. На социокуль­турном уровне протекает активная семиотизация жизни. Пожа­луй, впервые это было замечено в ходе изучения телеманов. Поначалу угрозу ТВ видели в том, что оно формирует «видиотов», пассивных приемников разнообразной информации. Книга, письмо слишком непохожи на реальность и предполагают высо­кую степень искусства интерпретации. Читатель проделывает значительную творческую работу, превращая буквы алфавита в яркие образы действительности и тонкие душевные переживания. На экране зритель получает готовые образы и изображения страс­тей, но вот что поразительно: воздействие ТВ на зрителя оказыва­ется более слабым, чем воздействие текста.

Критику недостатков экранной культуры можно дополнить еще одним замечанием. Книга отсылает к реальности, и читатель объективно предполагает за текстом нечто отражаемое им. Он воспринимает и переживает его как сообщение о чемто. Отсюда интерес к процедурам проверки обоснования и сложная диффе­ренциация видов высказываний по степени значения. Пожалуй, так же человек, сформировавшийся как читатель, воспринимает и экранную информацию. Например, взрослые часто страдают от рекламных роликов, прерывающих интересные передачи, и вос­принимают их как обман. Напротив, дети не сопоставляют рекла­му с объективными качествами самих вещей и не страдают от того, что не могут приобретать рекламируемые товары. Для них изображение — это и есть реальность, и они наслаждаются сами­ми образами.

Происходит активное освоение, эстетизация того, что прежде считали некультурным и некрасивым, неприличным или безнрав­ственным. Но искусство от этого вовсе не умерло, как это предрекали сторонники элитарных ценностей. Наоборот, оно соединилось с технологией и массмедиа и стало общедоступным. Хамелеонообразный характер искусства стал способом его сохра­нения. Трансэстетическое состоит в том, что искусство проникло повсюду: в моду, дизайн, клипы, и от этого растворилось.

Б. В. МАРКОВ Общественное мнение — идол демократической политологии, «подпись» которого должна обеспечивать легитимность поли­тиков, — на самом деле сегодня является продуктом массмедиа. Телеведущий, этот новый бог, вещает нам, как с неба, и не ждет от нас ответа. Альтернативы, которые нам предлагают во время вы­боров, также нельзя назвать «свободными». Но и сами политики выступают пешками какойто странной телеигры. Время от вре­мени появляется новый политический лидер, якобы пользую­щийся поддержкой народа. А затем его сменяет другой, с якобы растущей популярностью. Но на самом деле и тот и другой прихо­дят и уходят без какойлибо реальной поддержки и защиты. Да, политический спектакль имеет своих зрителей, которые к одним актерам относятся более благожелательно, чем к другим. Но это не идет ни в какое сравнение с политиками прошлого, которые выражали интересы нации или какоголибо ее слоя или класса.

Новые формы зла имеют знаковый характер и чемто напоми­нают компьютерные вирусы, которые пока не воспринимаются всерьез. Однако в семиотическом мире, где циркуляция информа­ции выступает главным источником энергии, они чрезвычайно опасны, так как сбой в информационных сетях приводит к неслы­ханным катастрофам. В современном информационном обществе имеет место острый дефицит реальности, труда, власти, жизни и даже страдания, что приводит к опасным последствиям. В свете их мы должны быть более осторожными относительно такой фило­софской программы, какой является философия знака.

ОТ ОПЫТА СОЗНАНИЯ К ОПЫТУ БЫТИЯ ДЕСТРУКЦИЯ МЕТАФИЗИКИ Метафизика всегда была под вопросом, но формы ее преодо­ления всегда были различными. Проблематизированная Аристо­телем как наука о первой и последней сути всех вещей, она под­вергается критике в статусе онтологии и становится теоретикопознавательной наукой о предельных основаниях познания, обсуждающей вопрос, каковы условия возможности достоверно­го — опытного и рационального — знания, а затем методологи­ческой дисциплиной, направленной на прояснение понятийного инструментария. Сегодня говорят не просто о кризисе и необхо­димости трансформации философии, а о ее смерти. Речь идет о демонтаже ее как привилегированного дискурса, как государст­венного института поддержки существующего режима. Филосо»фия должна стать личным делом каждого, и поэтому философ­ствовать нужно не столько с кафедры или на страницах Философ 4, 1. ЗНАКИ, ЯЗЫК, ИНТЕРПРЕТАЦИЯ ских журналов, сколько за столом с друзьями или на уличных ска­мейках с людьми, которые не знают, живые они или уже умерли.

Как обстоит дело с метафизикой сегодня? Если она уже умерла, то ее надо «почеловечески» предать земле. А может быть, известие о ее смерти, как не раз уже было, оказалось преждевре­менным? В вопросе о судьбе метафизики нельзя горячиться. Конечно, любое решение оказывается в той или иной степени спонтанным, однако принимается также с учетом некоторого прошлого опыта. Поэтому рассмотрение форм снятия — деструк­ции, трансформации, деконструкции — метафизики является не­обходимой мерой предосторожности при реализации современ­ных решений о том, как быть с метафизикой сегодня.

Поскольку невозможно рассмотреть все перипетии метафизи­ки, постольку остается наметить некоторые линии слома (поворо­та, выворачивания) в ее развитии. Наиболее ярко о конце метафи­зики в начале нашего столетия заявили участники так называ­емого «Венского кружка», видевшие ее исток в ошибочном использовании языка. Такие общие понятия, как Абсолют, При­чина мира, Субстанция, Дух, Число, Совесть, вызваны интенцио­нальностью, направленностью сознания и языка на нечто сущес­твующее вне понятий, что и заставляет гипостазировать абстракт­ные понятия, имеющие чисто методологический характер. Метафизика квалифицировалась как бессмысленное употребле­ние языка. Конечно, в дальнейшем, и особенно у Ф. Вайсмана и Л. Витгенштейна, был уяснен рациональнометодологический смысл философских проблем: мыслители, спрашивающие, в чем состоит суть времени, сознания, причинности, хотели обратить наше внимание на понятийный инструментарий познания.

Не менее радикальной критике была подвергнута традицион­ная онтология и в феноменологии Гуссерля. Он указывал на несовместимость философии с натуралистической установкой, но реализовал ее не как методологию (в этом суть споров с неокантианцами), не как проверку на прочность понятийного инструментария, а как феноменологию — строгую науку о смыс­ловых феноменах сознания. Он вырвал проблему реальности из корпуса философских проблем. Как ни странно, философия, которой было запрещено чтолибо утверждать о мире, не только сохранилась, но приобрела даже более строгий вид. Хотя удив­ляться нечему, ведь даже если Бога нет или, точнее, он никогда не обнаруживает себя явно, то это вовсе не подрывает существова­ния религии. Наоборот, функционирование религии как институ­та без Бога даже удобнее. Иначе могло бы случиться нечто подобное мысленному эксперименту Достоевского, в «Легенде о Великом инквизиторе» которого на землю нисходит Христос и строго спрашивает за отступление от его заветов. Правда, по Достоевскому, Бог вскоре и сам понимает неуместность своего Б. В. МАРКОВ появления и исчезает. Точно так же и в метафизике. Онтологи­ческий осадок в виде веры в существование независимой, само­стоятельной реальности причиняет разуму глубокое беспокойст­во. Ибо неуправляемое, неконтролируемое разумом бытие в любой момент может нарушить принципы чистого разума. Поэ­тому вполне логично допущение Гуссерля о том, что разум является самолегитимирующей инстанцией. Однако современни­ки Гуссерля ощутили разочарование и даже страх от устранения вопроса о реальности. Среди них был и Хайдеггер.





Заслугой Гуссерля Хайдеггер считал прежде всего учение об интенциональной структуре ментальных процессов. Восприятие и мышление только тогда могут быть поняты в их единстве, когда они направлены не на внешнее данное, а на интегральный момент самих процессов. И наоборот, предметы схватываются в модусе «как интендирования», т. е. когда описываются в способе даннос­ти в тех или иных ментальных процессах. Гуссерль, как известно, выступил с критикой теории образа, или отражения (соответст­вия), ибо усвоил от Декарта, что вещи и идеи не имеют общих свойств и не могут взаимодействовать. Гуссерль склонялся к пониманию сознания как «имманентного бытия». Даже если вне сознания ничего нет, оно не оказывается беспредметным. Более того, то, что не есть сознание, может быть данным только интенционально. Хайдеггер понимал это следующим образом:

«Реальное бытие может быть другим или вообще не быть, и несмотря на это, сознание представляет в себе самом замкнутую систему бытия... Сознание — это такая абсолютная предпосылка бытия, на основе которой реальность вообще может являться».55 Хотя Хайдеггер критикует гносеологическое обоснование реаль­ности, он вовсе не поворачивается к реализму, а, наоборот, радикализирует учение о сознании Гуссерля, критикуя его за то, что он не рассматривает сознание в его бытии. Он упрекает также Гуссерля в невнимании к «конкретности переживаний», и поэто­му остается неясным, что значит «иметь переживание». Феноме­нология схватывает структуру и пренебрегает реальностью и реализацией. Сознание само может стать предметом рефлексии, и оно становится таким же предметом, что и данное в сознании, и этим утрачивает свою главную характеристику — интенциональ­ность. Хайдеггер оспаривает Гуссерлево понимание феноменоло­гии как «дескриптивного учения о сущности чистых пережива­ний».

В «Бытии и времени» Хайдеггер рассказывает историю возни­кновения онтологического вопроса и представляет его как радикализацию феноменологии. Он даже настаивает на приоритете «как» перед «что», хотя на самом деле возобновляет онтологиче 55 Хайдеггер М. Бытие и время. М., 1997. С. 144.

Ч. 1. ЗНАКИ, ЯЗЫК, ИНТЕРПРЕТАЦИЯ ский вопрос. Более определенно суть дела проясняется в парагра­фе, посвященном «деструкции онтологии». Дескриптивной науке о смысловых феноменах сознания противопоставляется экзис­тенциальная аналитика; опыт сознания заменяется жизнью, в которой бытие не познается как бы со стороны, а переживается в форме заботы, страха бытия к смерти.

Обращение Хайдеггера к онтологии как реакция на феномено­логию в «Марбургских лекциях» выглядит более определенно:

бытие оказалось бытием сознания и тем самым исчезло то, на что оно направлено и чем оно определено, или, точнее, все это тоже оказалось в сфере сознания. Интенциональность из таинственной ориентации на само бытие обернулась некой «самореференцией»:

сознание направлено на свое собственное смысловое ядро, кото­рое остается инвариантным для любых индивидуальных созна­ний.

В «Бытии и времени» отношение к феноменологии выстраи­вается более дипломатично. Во всяком случае можно с определен­ностью утверждать, что Хайдеггер отреагировал на феноменоло­гию вовсе не креном в сторону реализма. На самом деле он стремился отмежеваться как от «реальной» онтологии позитивиз­ма, так и от формальной онтологии рационализма. Проект первой опирается на невыполнимое допущение о непосредственной дан­ности самих вещей в опыте сознания. Проект второй остается «онтологизацией» категорий и вписывается в установку на поко­рение бытия. Но каков же собственный проект онтологии у Хайдеггера? Можно ли считать, что он состоит в опоре на некий «неинтеллектуальный» и «некатегориальный» опыт, который Хайдеггер называет присутствием, человеческим бытием, экзис­тенцией?56 О какого рода бытии говорил Хайдеггер, вопрос оста­ется спорным. Он повторяет призыв «к самим вещам», но уже искушенный относительно того, какие «вещи» подразумевал Гус­серль, в «Бытии и времени» специально обсуждает вопрос о «смысле» бытия.

Pages:     | 1 |   ...   | 15 | 16 || 18 | 19 |   ...   | 111 |










© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.