WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!


Pages:     | 1 |   ...   | 16 | 17 || 19 | 20 |   ...   | 111 |

В ходе своей духовной эволюции Хайдеггер восстанавливает в правах онтологический вопрос о смысле бытия поразному. Раци­ональная реконструкция истории философии описывает победо­носное шествие и развитие разума, подсчитывает его завоевания. Но сегодня разум уже не столько радует, сколько пугает нас. Поэтому понятен интерес Хайдеггера не к победителю, а к побежденному. Он как бы пытается понять, что было бы, если бы реализовалась другая возможность, а именно проект онтологии, 56 Хотя есть разница между Dasein и экзистенцией и, конечно, есть зна­чительные расхождения между хайдеггеровским Dasein и бибихинским ^присутствием», они принципиально совпадают как некие вне или допонятийные способы открытия бытия.

Б.В. МАРКОВ предложенный в древнегреческой философии. Итак, речь идет о судьбе побежденных, о захороненных останках и их эксгумации. Отсюда деструкция онтологии оказывается не разрушением ее, а поиском следов — археологией. Еще один аспект деструкции — генеалогический. Это прежде всего вопрос о начале.

Понастоящему серьезная деструкция метафизики связана с обращением Хайдеггера к волевой решимости. Философия разу­ма и морализация объявляются совершенно бессильными и от­брасываются как помехи в принятии волевых решений и осущест­влении интенсивных силовых действий в ответ на вызов бытия. Однако ангажированность Хайдеггера была недолгой. Как он сказал позже в одном из своих интервью, философия должна быть «немножко в стороне». Отсюда он снова усиливает генеалогиче­ский и археологический моменты «феноменологической деструк­ции» в работе «Время картины мира», в которой разработана теория уклонения, забвения бытия. Наконец, в позднем пери­оде предложен еще один вариант деструкции: мышление бытия в поэтической форме, органом которого выступает не голова, а рука.

Постановка вопроса о смысле бытия приводит к необходимо­сти «деструкции» истории онтологии. Формально ее необходи­мость вызвана тем, что вопрос о бытии ставился неправильно и эта ошибка или промашка закрепилась в форме традиции на уровне установок и самих понятийных и языковых структур, в рамках которых ведутся рассуждения о бытии. Так возникает проблема отношения к исторической традиции. Ее можно отвер­гать, как это ярко прозвучало у Бэкона и Декарта. Но им на самом деле не удалось отряхнуть прах средневековых заблуждений. Так, относительно Декарта Хайдеггер писал о власти над ним средне­вековой системы понятий. Их разум, как только взялся за собст­венное дело, воспользовался (ибо ни на что другое нельзя было опереться) прежним «порядком дискурса». Мы, отрекаясь от «ужасного» прошлого, на самом деле являемся его детьми, и его следы еще долго живут как призраки в наших понятиях и инсти­тутах. Новое же приходит «на голубиных лапках» и чаще всего не является нашей заслугой.

Близким, правда как антоним, деструкции является термин конструкция и реконструкция. Понятие конструкции наиболее активно использовалось Шеллингом. Оно продолжало интенцию Фихте, исходившего из самодеятельности Я, и несомненно по­влияло на неокантианские школы. Речь идет о конструкции поня­тийной картины мира. Реакцией на философию субъективности стала и феноменология, где сознание понимается не как деятель­ность, а как акт, хотя значение этого термина особенно в русском языке фиксирует все ту же активность. Но как бы то ни было, Гуссерль акцентировал внимание на «восприимчивости» созна Ч. 1. ЗНАКИ, ЯЗЫК, ИНТЕРПРЕТАЦИЯ ния, но не к внешним физическим воздействиям, а к смысловым структурам, которые он называл «ноэмами».

Рациональная реконструкция — термин, закрепившийся в постпозитивистской методологии науки, стал не только основой идеологии нового этапа позитивизма и рационализма, но и при­вел к важным достижениям методологии истории науки. Правда, он недостаточен для объяснения других регионов культуры, раз­витие которых детерминируется внекогнитивными факторами, однако содержит немало смысловых элементов, значимых для истории философии.

Нечто похожее на «рациональную реконструкцию» впервые встречается у Гегеля, который похозяйски экономно и расчетли­во отнесся к философскому наследию и перестал рассматривать предшественников через призму противоположных характерис­тик истины и заблуждения. Прошлое не сплошные предрассудки, но и не чистые истины, затертые в ходе длительного употребле­ния. У Гегеля история оказывается «инобытием» духа, и в ней чувствуется его неспешная поступь. Конечно, Гегель упустил из виду своеобразие Востока и Китая, но надо признать, что история европейской философии достаточно полно вошла в его спирале­видную с триадическими циклами модель развития, мотором которого выступает «отрицание отрицания».

История, рационализированная и упорядоченная диалекти­ческим методом, стала идеалом для неокантианских и иных моделей. В сущности, рациональная реконструкция истории нау­ки в работах И. Лакатоса, Т. Куна, П. Фейерабенда является творческим развитием работ Э. Кассирера, Л. Ланге, К. Лассвица, Э. Мейерсона и др.

Можно отметить наиболее важные моменты рациональной реконструкции.

Вопервых, прояснение соотношения истории и теории. Например, механика Ньютона функционирует в составе совре­менной науки вовсе не в той форме, как она изложена в «Математических началах», а в том виде, какой ей впервые придали Ж. Лагранж, Г. Герц, Э. Мах и др. Соотношение тео­ретического и исторического решается в рациональной рекон­струкции, таким образом, на основе интуитивного различия от­крытия и понимания. Допускается, что автор не всегда рацио­нально объясняет свои открытия, и причиной тому является язык и понятия той эпохи, в которую он творил. Здесь не может идти речи о некоем искажении наследия в процессе его передачи. Напротив, потомки не только постоянно восстанав­ливают, реставрируют его смысл, но и эффективно используют для своих целей. Недаром слово «реконструкция» закрепилось для обозначения модернизации зданий, предприятий, которые не разрушаются, а перестраиваются.

Б. В. МАРКОВ Вовторых, было усовершенствовано само понятие рацио­нальности. В противоположность мертоновской модели «нор­мальной науки» стандартная теория рациональности обрела черты историзма и стала строиться с учетом исторической взаи­мосвязи идей. Например, при анализе «Физики» Аристотеля историк не должен путем сравнения ее с современными научны­ми законами механически отделять истинные положения от лож­ных, а, наоборот, показать, что кажущиеся нам ошибочными или курьезными утверждения на самом деле выглядят вполне рацио­нальными в контексте «достоверностей» прошлой эпохи. Более того, например, концепция времени Аристотеля продумана го­раздо более основательно, чем даже у Ньютона, который опирался на метафору «время течет», не отдавая отчета, что в ее рамках возникает вопрос: с какой же скоростью течет время. Втретьих, теория рациональной реконструкции обратила внимание на соотношение внешней и внутренней истории. В наше время резкую границу между ними проложили интерналистская и экстерналистская историографии. Первая придерживалась логики идей, вторая под воздействием социологии знания объяс­няла эпистемологические новации революциями в сфере произ­водства и социальных институтов. В теориях рациональной ре­конструкции, в частности у Куна, Малкея и Фейерабенда, описы­вается сложная ткань взаимодействий, где нити внешней и внутренней истории тесно переплетаются. Этот момент был про­писан и у Фуко, который немало усилий потратил на описание взаимосвязи дискурсивных и недискурсивных практик.

Таким образом, понятие рациональной реконструкции исто­рии является важным шагом осознания самопротиворечивости допущения некой «внешней» истории, как и допущения о какихто «неязыковых» практиках: историческим является то, что так или иначе вовлечено в историю. Вместе с тем история попыток рациональной реконструкции исторического становления пока­зывает, что мы не можем избавиться от допущения чегото трансцендентного по отношению к себе, своим идеям и собствен­ной истории. Вместе с тем в любое время любой проницательный и расчетливый человек может доказать, что никаких отношений между трансцендентным и реальным нет и быть не может. Если бытие, жизнь, бессознательное и т. п. «означаемые» не выражают­ся на верифицируемом языке, то это равнозначно их отсутствию. Несмотря на это, поиск форм и способов взаимодействия между ними остается вечной проблемой философии.





В целом можно отметить важное изменение в понимании соотношения рационального и нерационального: они перестали 57 Вопрос, очевидно, бессмысленный с точки зрения классической ме­ханики, в которой время используется для определения скорости.

Ч. 1. ЗНАКИ, ЯЗЫК, ИНТЕРПРЕТАЦИЯ рассматриваться как нечто взаимоисключающее. Наоборот, ка­жущееся нам сегодня нерациональным было посвоему рацио­нальным в свою эпоху и, более того, послужило чемто вроде строительных лесов при сооружении здания современной раци­ональности. Так, гегелевское понятие трансформации стало ос­нованием для появления таких современных понятий, как, на­пример, «историческое априори» (Гуссерль), «трансценденталь­ная прагматика» (К. Апель). Новое не возникает из ничего, его материалом и формой выступает нечто кажущееся нефункцио­нальным, странным и даже аномальным в рамках сложившейся системы отношений природы и общества. Все это несомненно способствовало более пластичному образу гибкой, изменчивой рациональности, которую можно обозначить понятием ориен­тирования. В него входит и более тонкое понимание соотно­шения внешней и внутренней истории, эмоционального, ирра­ционального, телесного и духовного и т. п. Так возникает важ­ный, можно сказать, методологический вопрос об отношении к прошлому. Герменевтика примиряет нас с традицией, кото­рую она призывает беречь. Это не мы должны судить историю, а она нас. Но отношение к традиции как к чемуто священно­му уже не согласуется с нашим стихийно растущим сознанием, в котором опыт свободы, индивидуальности, независимости и автономности становится все более требовательным. Мы уже не понимаем, как развивалось «традиционное» общество, пото­му что вопрос о «правах человека» поставлен нами во главу угла. Конечно, хорошо бы просчитать, какой ценой мы опла­чиваем этот приоритет. Вот о чем заставляет задуматься герме­невтика, призывающая сохранять «верность преданию». На фоне этих исканий можно актуально прочесть хайдеггеровский проект деструкции истории онтологии. Он существенно углуб­ляет и дополняет теорию рациональной реконструкции, но ос­тается все еще не понятым и, главное, не выполненным, не­смотря на, может быть, слишком поспешные утверждения о преодолении деструкции деконструкцией.

Хайдеггер формулирует задачу деструкции истории онтологии в 6м параграфе введения к «Бытию и времени», что свидетельст­вует о ее особой значимости. Именно благодаря ее обсуждению современные философы стали активно пользоваться понятием повторения, или возвращения, которое отсылает также к Гуссер­лю, Ницше и Кьеркегору. Прежде всего нужно понять своеобра­зие Хайдеггерова понимания истории и историчности. Поскольку любое исследование есть оптическая возможность присутствия, постольку его бытие находит свой смысл во временности, которая в свою очередь является условием возможности историчности. «Историчность, — писал Хайдеггер, — подразумевает бытийное устройство „события" присутствия как такового, на основе кото Б. В. МАРКОВ рого впервые возможно нечто подобное „мировой истории"...»58 Присутствие не выводится из прошлого, которое, — в своей парадоксальной манере утверждал Хайдеггер, — всегда уже впере­ди его.

Pages:     | 1 |   ...   | 16 | 17 || 19 | 20 |   ...   | 111 |










© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.