WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!


Pages:     | 1 |   ...   | 17 | 18 || 20 | 21 |   ...   | 111 |

Присутствие может открыть традицию, хранить ее и следовать ей. Оно входит в спрашивание, становится бытийным способом историографического исследования. Присутствие может стре­миться сделать прозрачной не только свою экзистенцию, но и историчность, и только так оно выходит на вопрос о смысле бытия вообще. Однако традиция не только не делает этого, но, наоборот, всячески затемняет вопрос о бытии, объявляя его самопонятным. Считая наследие самоочевидным, феноменоло­гия смешивает традицию и исток. Наоборот, генеалогия указыва­ет на принципиальное различие учредительных и репродуктив­ных актов. За герменевтическим прочтением «Бытия и времени» нельзя забывать, что у Хайдеггера звучит и генеалогическая тема. «Традиция, — писал он, — делает происхождение вообще забы­тым».59 Она выкорчевывает историчность присутствия, история оказывается просто полезной, она объективируется, музеефицируется или «этнографируется» и таким образом утрачивает почву. Греческая онтология также стала традицией. Уже в средние века она превращается в реквизит и в этой «чеканке» переходит в метафизику Декарта, становится материалом для рациональной переработки у Гегеля. Деструкция — это процесс, направленный против окостенения и окаменения прошлого в форме традиции. «Если для самого бытийного вопроса должна быть достигнута прозрачность своей ему истории, то требуется расшатывание окостеневшей традиции и отслоение наращенных ею сокрытий. Эту задачу мы понимаем как проводимую по путеводной нити бытийного вопроса деструкцию наследованного состава антич­ной онтологии до исходного опыта, в каком были добыты первые и с тех пор ведущие определения бытия». На первый взгляд задача кажется прозрачной: далеко не всякая традиция верна истине. Но, вдумываясь в ее формулиров­ку, мы вынуждены различать традицию и исток. В чем же разни­ца? Если традиция не верна истоку, то чем легитимируется ее значимость? Слово «исток», если превратить его в нечто метафи­зическое, окажется символом целой семьи понятий: родоначаль­ник, мудрец, законодатель, основатель, штифтер. Судя по путе­водной нити русского языка, действительно, исток обладает неким онтологическим преимуществом перед потоком и руслом. Исток всегда один, он, как корни дерева, прикреплен к почве.

58 Там же. С. 20.

59 Там же. С. 21.

60 Там же. С. 22.

Ч. 1. ЗНАКИ, ЯЗЫК, ИНТЕРПРЕТАЦИЯ Напротив, русло источника — река часто меняет свое направле­ние. То, что на поверхности, более подвижно и изменчиво, но именно поэтому оно удаляется и отклоняется от первоначала — истока. Традиция, как берега реки, тоже может изменяться и отклоняться. Она хранит наследие, полученное от основополож­ника, но, приспосабливаясь к обстоятельствам, служа нужде и пользе живущих богатством традиции людей, она меняется. Вряд ли метафора реки и источника была путеводной для Хайдеггера, но коечто она всетаки проясняет. Истина и исток в русском языке оказываются родственными словами. Природа истины может быть понята и как то, что есть, как «естествование». И в этом значении есть намек на первородность, оригинальность, естественность истины. Но можно ли доверять этому? Не упремся ли мы в тупик, если заранее примем преимущество истока перед традицией, и где гарантия, что исток не был отравленным с самого начала? Хайдеггер продумывал такие возможные возражения, и на самом деле они вовсе не так «убойны», как кажется на первый взгляд. Они известны очень давно как проблема дифференциации единого и многого, ибо одно не может быть определено без ссылок на другое. Но значит ли это, что нельзя отдать приоритет тому или другому? В истории европейской философии, как правило, единство ценилось выше множественности. Однако мощный протест против гомогенного порядка в наши дни застав­ляет нас вновь продумывать этот вопрос. Хайдеггер, допуская возможность неподлинности (а об этом говорят его поиски точки уклонения от греческого истока: кто был тот первый основопо­ложник «представляющего мышления» — Декарт, а может быть, уже Парменид, сказавший, что быть и мыслить — это одно и то же?), тем не менее считал, что постановка вопроса об уклонении и отходе уже предполагает исток и даже наличие нескольких истоков не опровергает метафизическую идею истока, как идея «лошадности» вовсе не перекрывается понятием лошадь, обозна­чающим класс определенных животных: «интенсионал» (если брать его в Гуссерлевом определении как смысл, ноэму) также необходим, как и «экстенсионал».

Такое понимание соотношения традиции и истока не согласу­ется с гадамеровским пониманием намерений Хайдеггера, кото­рые выглядят близкими скорее к критикоидеологической школе, а не к герменевтике. Но думается, что Гадамер понимал формаль­ную слабость выбора приоритета истока перед традицией и решил не акцентировать его. Саму традицию он определил как нечто более укорененное в подлинную почву, чем спекуляция или умозрение. Для него более важным является недоверие понятию. В научнотехнических теориях и понятиях, в метафизических конструкциях мира проявляется установка господства. Мышле Б.В. МАРКОВ ние определяет бытие. Как говорил Кант, глядя на природу, мы испытываем уверенность, что она создана по плану рассудка. Напротив, Хайдеггер считал, что человек и его разум не автоном­ны, они всегда комуто или чемуто служат. У греков человек с его разумом находился в услужении бытия. Порядок последнего служил основанием жизнедеятельности. Гадамер подхватывает эти настроения. Его обращение к традиции связано с тем, что последняя — это не продукт работы за письменным столом, а особого рода опыт приспособления, выживания, самоизменения, где возникают не только знание, но и нравственные ценности. Если познание имеет целью изменить обстоятельства, то тради­ция требует изменить самого себя.

Может быть, с этим связан также приоритет истока перед целью. Хайдеггер критически относился к онтотелеологии, хотя понятие цели имеет почтенный возраст и генеалогию. Его штифтером является Аристотель, которому Хайдеггер доверял. Но именно Аристотель поворачивает от поиска оснований как исто­ков (первоматерий) к иной форме единства — цели. Истина не позади, а впереди нас. Речь идет, конечно, о метафизическом времени и пространстве. Цель — не в будущем, она здесь с нами в одном измерении, как перводвигатель. Ориентир — это идея совершенства — Благо, именно на него ориентировано все расту­щее и живущее на земле, в том числе и человеческое сознание. Молодой Хайдеггер был более радикален. Напротив, Гадамер сохраняет верность романтической герменевтике, что проявляет­ся прежде всего в отказе опереться на неителлигибельный, неязы­ковой опыт присутствия. Нельзя закрывать глаза на то обстоя­тельство, что поздний Хайдеггер не ссылался и на герменевтику, хотя осуждал научнотехнический прогресс с позиций художест­венного творчества. Его критика «поставляющего производства» стала основанием леворадикального дискурса современности и была подхвачена представителями Франкфуртской школы.

Хайдеггер определил деструкцию как «удостоверение проис­хождения» и «выдачу свидетельства о рождении» и противопо­ставил ее традиционному историзму, суть которого он увидел в «дурной релятивизации» онтологических установок. Именно историзм приводит к нигилизму. Здесь Хайдеггер, кажется, со­впадает с Ницше в вопросе о соотношении генеалогии и исто­рии. Конечно, деструкция вызывает коннотации с разрушени­ем. Но Хайдеггер считает, что отрицательная сторона деструк­ции направлена на современное и является побочной. Главная ее задача — сохранение традиции путем очищения ее от пара­зитических наслоений и тем самым очерчивание ее подлинных границ.

Что же в содержательном плане составляет суть истока под­линной онтологической установки, зародившейся в Древней Гре Ч. 1. ЗНАКИ, ЯЗЫК, ИНТЕРПРЕТАЦИЯ ции? Главным в онтологическом истоке Хайдеггер считает про­блематику темпоральное™. Это может показаться странным, так как размышления о времени у Платона и Аристотеля кажутся самыми невразумительными современному читателю. Напротив, по Хайдеггеру, «деструкция видит себя поставленной перед зада­нием интерпретации почвы античной онтологии в свете пробле­матики темпоральности. При этом обнаруживается, что античное толкование бытия сущего ориентировано на „мир", соответствен­но „природу" в широчайшем смысле, и что оно по сути дела получает понимание бытия из „времени"... сущее в его бытии схвачено как „пребывание"».61 Бытие понято греками в модусе настоящего. Хайдеггер считает, что проблематика греческой он­тологии, как и всякой онтологии, должна брать свою путеводную нить из самого присутствия. Присутствие — это бытие человека, которого определяют как говорящее существо. В диалектике Платона человек говорит с бытием, пытается его понять. У Аристотеля человек не понимает, а внимает и тем самым «актуа­лизирует» бытие. Но греческий логос — это не только речь, но и сказ, т. е. открытость.

Феноменология является строгой наукой благодаря тому, что основанием открытого выступает феномен. Открытость есть яв­ление открытого в его взаимосвязях. Наоборот, сфера речи — это слухи, толки, смутная, неопределенная и зараженная предрассуд­ками всех прошлых времен и народов болтовня. Неудивительно, что увидеть всегда считалось более надежным, чем услышать. Чтобы спасти язык, Хайдеггер определяет его как сказанность. Язык «кажет», и поэтому он не чужд открытости. Схоластика и мистика дополняют друг друга. Следами их взаимосвязи являются понятия «умного видения» и «категориального созерцания». Ясная речь — это речь, опирающаяся на первичное видение сущности. Таким образом, только связь языка с очевидностью может стать основой языка, свободного от двусмысленности и неопределенности обыденной речи.

Борьба с «натуралистической установкой» — одна из главных задач Гуссерлевой феноменологии — оказывается тесно перепле­тенной с темой языка, с проблематикой значения и смысла. Благодаря связи с феноменологией она ставится и решается Хайдеггером иначе, чем в аналитической философии вообще.

Чтобы высветить основополагающую новацию Хайдеггера — отказ от рефлексивного отношения к бытию в пользу экзистенци­ального, необходимо раскрыть его проект деструкции онтологии, который обнаруживает границы рефлексивной философии со­знания. С одной стороны, кажется, что их нет, и всякий предел, который ставился мысли, в конце концов ассимилировался ею и 61 Там же С. 25.

Б. В. МАРКОВ становился ее собственным пределом: все действительное разум­но. Но, с другой стороны, все время возникает протест против действительности, а заодно и против оправдывающей ее мысли. Источник и функцию этого протеста следует искать в какомто специфическом, отличающемся от сознания и интеллигибельности типе опыта. Особым и наименее интеллектуальным опытом признания выступает принуждение и насилие. Очевидно, что человек не только разумное, но и духовное, душевное и телесное существо, что для проживания в различных территориях культуры он должен иметь какойто практический опыт, и он гетерогенен. Так, для семейной жизни требуются одни качества, а для выжива­ния в тюрьме или казарме — другие. И хотя можно спорить о том, что для семейной жизни тоже нужно адское терпение, однако ясно, что терпение, насилие, признание, прощение и т. п. — это особого рода неинтеллигибельный опыт, необходимый для жизни.

Pages:     | 1 |   ...   | 17 | 18 || 20 | 21 |   ...   | 111 |










© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.