WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!


Pages:     | 1 |   ...   | 21 | 22 || 24 | 25 |   ...   | 111 |

Ч. 1. ЗНАКИ, ЯЗЫК, ИНТЕРПРЕТАЦИЯ том и в другом случае это означает трансформацию. По мнению Гадамера, в феноменологии это происходит путем признания «жизни» в качестве способа данности бытия. При этом она остается как трансцендентально редуцированная субъективность, как источник объективации: «Радикальное рассмотрение мира — это систематическое и чисто имманентное рассмотрение выража­ющейся „вовне" субъективности».76 По мнению Гадамера, Гус­серль хочет сказать, что субъективность нельзя мыслить как противоположность объективности. Первичным должно быть «отношение», а не «полюса». Субъективность как отношение — это конкретнодеятельная субъективность, соответствующая «способу бытия» у Хайдеггера и «действенноисторическому со­знанию» Гадамера.

В переходе от опыта сознания к опыту жизни есть принципи­альная трудность, к которой Гадамер оказался весьма чувствите­лен. Дело в том, что в опыте сознания проблема другого стоит иначе, чем в опыте жизни, где требуется не просто познание, а признание другого. Гадамер считает, что Дильтей и Гуссерль решали эту проблему по одинаковой схеме: сначала другой пости­гается как воспринимаемая вещь, а потом благодаря вчувствова­нию — как Ты. На самом деле уже Гегель более фундаментально понимал опыт признания, и это раскрыто в семинарах А. Кожева, активными участниками которых были будущие лидеры постмо­дернизма. О признании наиболее ярко писал Фуко: современный человек есть существо признающееся.

Философия сознания, как и философия субъективности, на самом деле не является чемто однородным и тем более взаимоза­меняемым (может быть, это происходит в трансцендентальной философии, где сознание и Я совпадают), поэтому квалификация «Бытия и времени» как их деструкции не является достаточной. Даже трактовка сознания как чистого самополагания субъектив­ности, приписываемая Декарту, Фихте и Канту, осуществляется ими поразному. Действительно, «Я мыслю, следовательно, я существую» Декарта отождествляет бытие с сознанием. В преди­словии к своим трактатам Декарт обычно описывает ситуацию чистого Я, которое абсолютно одиноко в мире и которое отрека­ется от мира, Бога и общества: они могут меня обманывать, и сам в себе я тоже могу обмануться. Но даже в этом случае я нужен этим сильным, авторитетным инстанциям, которые давят на меня. Здесь возникает вопрос, как они воздействуют: силой или разу­мом? Сегодня прорабатывается «силовой» подход к интерпрета­ции Декарта, в результате которого он оказывается предтечей Ницше. Этому есть основания. Действительно, непрестанное повторение «Я мыслю» производится Декартом настолько энер 76 Там же. С. 299.

Б. В. МАРКОВ гично, что становится похожим на «Я хочу». Таким образом, разум оказывается не «бессильным», как у Спинозы, и способным управлять аффектами только хитростью, т. е. направляя против одного аффекта другой, а, напротив, весьма мощным. В роли силового центра Я отличается как от «пучка функций сознания», так и от грамматического Я. «Я говорю» — это значит, что я беру на себя авторизующую функцию законодателя и основоположни­ка, я могу переистолковывать и изменять тексты и законы, а также применять их в действительности. Во всяком случае вопрос о разуме с самого начала сопряжен с вопросом о праве, которое узурпируется. Это и есть слепое пятно современной эпистемоло­гии и о нем в разное время поразному говорили Ницше и Кьеркегор.

ИСТОК БЫТИЯ Замысел Хайдеггера состоял в том, чтобы трансформиро­вать, подвергнуть деструкции проблематику оснований. Фило­софия сознания принимала в качестве ненарушимых и необ­суждаемых границ обоснования рефлексию предельных основа­ний. Вопрос «об условиях возможности» научного познания, морали и вообще какойлибо культурной деятельности в конце концов упирается, как в стену, в некие исходные, далее неоп­ределимые предпосылки. Таким образом, предел определения оказывается пределом обоснования. Гуссерль и Витгенштейн поразному понимали «обоснованность» предпосылок. Фено­менология считает их очевидными, как бы «самосветящимися» в том смысле, что они сами говорят, свидетельствуют о своей истинности. Это действительно некое оригинальное знание от первого лица типа: я вижу, что это так. Конечно, это не эмпи­рический, а интеллектуальный опыт созерцания данности. По­этому постоянно приходится пояснять, о какого рода вещах идет речь в феноменологии.

Точка зрения Витгенштейна базируется на идее достовернос­ти, которую он понимает не как модус истинности. Она является характеристикой не знания, а убеждения, результатом не исследо­вания, а дрессуры. Плодотворность этого понятия в том, что оно имеет некую двойную функцию. С одной стороны, оно явление дисциплинарной практики, а с другой — переходит в сферу знания, становится предпосылкой. Достоверное не доказывается и не опровергается не только потому, что это запрещено, но и прежде всего потому, что если сомневаться в нем, то рухнет все остальное, в том числе и сомнение.

Еще Ницше поставил вопрос о том, как акт, который связан с запретом, наказанием, переходит в акт основания, учреждения, Ч. 1. ЗНАКИ, ЯЗЫК, ИНТЕРПРЕТАЦИЯ т. е. в нечто позитивное. Как не дискурсивное переходит в дискур­сивное и, наоборот, какая не дискурсивная «тайна» составляет исток дискурса? Эта тайна может оказаться не чудесной тайной, а чемто неприглядным, и не всякий философромантик может вынести такую встречу. Подозревал ли Хайдеггер возможность такой встречи? А может быть, отчетливо осознавая ужас истока, он и предпринял опасную, но азартную игру «открываниязакрывания», «показывания и оказывания»? О чем не говорят, но как бы знают? Как правило, это нечто ба­нальное, чего люди в силу своей устремленности к духовному сты­дятся. Философы не говорят о телесных желаниях или недугах, о повседневных заботах о хлебе насущном, о насилии, которое они испытывают в жизни. Фрейд указал на то, о чем не говорят, — на бессознательное. Это такое непроговариваемое, которое вытесне­но, о нем даже не мечтают, в отличие от остального запрещенного. Запретное — очень широкая сфера сущего. Одно запрещает власть и закон, другое невозможно в силу обстоятельств и отсутствия средств исполнения. Другое запрещают взрослые и родители, пе­дагоги и начальники. Наконец, есть нечто, что мы запрещаем сами себе. Но все переходит в сферу мечты и желаний. Мы прини­маем запрет не только в силу внешних давлений и насилия, но и, так сказать, внутренне смиряемся с ним, потому что надеемся на воплощение своих желаний потом. Это отложенное потребление, отложенное счастье: примем жестокое самоограничение сегодня в этом мире, чтобы завтра в другом мире все это получить сполна. Но есть такое запретное, которое так запрещено, что мы даже не знаем и не помним об этом. В этой связи можно отметить близость Хайдеггера психоанализу: в мире Dasein господствует не исследо­вание и поиски нового, а вытеснение и повторение и при этом вспомненное отличается от забытого. Запретное — это не совсем ничто, иначе бы у нас не было никакого опыта и желания. Т. е. че­ловек сделал или задумал нечто такое, что оказалось в дальнейшем чемто ужасным. Он это сделал в первобытности, повторил в дет­стве и даже совершил, будучи взрослым, в аффективном состоя­нии своеобразного «опьянения» любовного или наркотического. Это «плохое» есть то, в чем почти невозможно признаться, ибо это означало бы полное стирание личности. Можно согласиться, что ты плохой специалист, но невозможно признать, что ты плохой человек. И всетаки человек должен с этим жить. Условием воз­можности и выступает механизм вытеснения. Вытесненное не пере­стает существовать, оно какимито странными путями проникает в сознательную жизнь и часто ужасно коверкает ее. Но при этом не за­трагивает чистого зеркала морального самосознания. Преступники и безумцы уверены в своей нравственной правоте. Итак, Фрейд от­крыл нам ужасный исток человеческого: желание матери и убийство отца — вот как и благодаря чему «возник» человек.

Б. В. МАРКОВ Каков же исток бытия у Хайдеггера? Не является ли он чемто таким, что страшит? Несомненно есть связь Хайдеггера с психо­анализом. Все мы в сетях у Эроса при жизни, а в объятия смерти мы попадаем после жизни и, так сказать, не встречаемся с нею. Некоторые во Франции считали, что Хайдеггер не стал на дорогу психоанализа потому, что это «еврейская наука». Вместе с тем предпринимаются спекуляции о воздействии психоанализа на Хайдеггера и проводятся параллели с Бинсвангером. Может быть, лучше принять во внимание довоенную дружбу с Ясперсом, которому был свойствен как раз больше психологический, чем метафизический подход.





Если проанализировать Хайдеггера на психоаналитический манер, то получится вот что: страх бытия — это страх смерти. Но что соответствует Эросу? Воля и решимость, т. е. позитивный Танатос, действенный, а не парализующий. Требуется большое искусство для «разоблачения» хайдеггеровских текстов, которое уже не под силу стандартным аналитическими процедурам. Наи­более ловко это, кажется, получается у Деррида. Он назвал свой метод деконструкцией, которая направлена на выявление разно­образных следов «допредикативного» и «дофеноменального», а также остатков старых дискурсов, даже тех, которые подвергались критике и объявлялись «снятыми» ГЕРМЕНЕВТИКА И ДЕКОНСТРУКЦИЯ ИНТЕНСИВНОСТЬ ЯЗЫКА Рецепция Хайдеггера в сегодняшней России акцентирует «перформативность» высказываний Хайдеггера, близость его к Ницше, противопоставившему рефлексии интенсивность, кото­рую он определил как «волю к власти». Поэтому вряд ли было бы правильным читать его произведения в соответствии с традицией понимания философии как моральной проповеди. Хайдеггер не был склонен к морализаторству и по мере своего развития все более критически отзывался о «гуманизме» и все реже говорил о «герменевтике».

С точки зрения немецкой академической традиции, критери­ем которой выступает ясность и строгость, «Бытие и время» выглядит как маргинальное произведение. Неудивительно, что в своих последних сочинениях Гуссерль стремился более строго и с позиций трансцендентальной феноменологии описать своеобраз­ный опыт признания другого, внимание к которому и отличает современную философию от классической. Феноменология, та Ч. 1. ЗНАКИ, ЯЗЫК, ИНТЕРПРЕТАЦИЯ ким образом, играет роль диспозитива, нейтрализующего пер­формативность «Бытия и времени».

Герменевтика Гадамера и деконструкция Ж. Деррида хотя и отличаются друг от друга (их непримиримость обнаружилась в ходе выступления Гадамера на «парижской сцене»), однако со­впадают в том, что также оказываются своеобразными «диспозитивами». При этом Гадамер интерпретирует опыт бытия как опыт понимания. Он трактуется как работа, осуществляемая нами над самими собою и направленная на достижение общего горизонта.

Сегодня уже недостаточно герменевтическифилологического прочтения Хайдеггера. Парадокс состоит в том, что первоначаль­но тексты Хайдеггера, особенно посвященные истолкованию понятий древнегреческой философии, были подвергнуты крити­ке именно филологической школой в истории античной филосо­фии. Сегодня историкогерменевтическая интерпретация Хай­деггера стала канонической. Но нет ничего более противного развитию философии, чем «увековечение» той или иной системы. На самом деле Хайдеггер и его последователи заново перечитали наследие и тем самым вдохнули в него новую жизнь. Так и мы сегодня должны перечитывать самого Хайдеггера в свете тех изменений, которые принесли новые философы. Отсюда можно предложить несколько подходов к интерпретации его сочинений. Вопервых, сопоставление с Фрейдом и Лаканом. Психоанализ чемто неуловимо похож на феноменологию и герменевтику. Трансцендентальное сознание является отсутствующим, неяв­ленным и манифестирует себя подобно тому, как бессознательное манифестируется содержанием сновидений. Не менее драматич­ны поиски истока бытия у Хайдеггера, который по сути дела, как и Фрейд, работает с техникой следа. Вовторых, это структурная антропология и прежде всего работы К. ЛевиСтроса и М. Мосса о даре. Думается, что понятие дара у Хайдеггера выходит за рамки «посыла», «эпохе», «судьбы», как они интерпретируются на осно­ве христианской традиции. Наконец, описание структуры родства и «бриколажа» ЛевиСтросом необходимо для того, чтобы рас­крыть смысл обращения Хайдеггера к руке как органу мышления бытия. Втретьих, нельзя игнорировать работы Фуко, Деррида и Делеза, которые многим обязаны осмыслению сказанного Хай­деггером. В частности, малопонятное и поразному переводимое понятие «differance» Деррида может быть уяснено как попытка быть в пространстве между Фрейдом и Гуссерлем, между Бытием и сущим Хайдеггера. Замысел преодоления дифференциации, критика голоса как носителя абсолютного смысла, оценка мета­физики как логоцентризма так или иначе является продолжением стратегии Хайдеггера.

Pages:     | 1 |   ...   | 21 | 22 || 24 | 25 |   ...   | 111 |










© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.