WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!


Pages:     | 1 |   ...   | 25 | 26 || 28 | 29 |   ...   | 111 |

В открытии сократических диалогов как основной формы мышления измерение диалога еще почти не доходит до понятий­ного осознания. Это связано с тем, что писатель такого поэтиче­ского воображения и такой силы слова, каковым был Платон, пытался, конечно, изобразить харизматическую фигуру своего Сократа так, чтобы проявить в полном масштабе его личность. Но если Сократ в присущей ему манере ведения разговора делает акцент на самоотчете, уличает мнимость, обманчивую ясность знаний своих собеседников и тем самым позволяет им прийти к самим себе, то он, кроме того, одновременно и предполагает, что Логос един для всех и не является лишь его личным достоянием.

Философская герменевтика занимается самопониманием гу­манитарных наук. По мнению Гадамера, раньше действительно очень много дискутировали о специфике гуманистики по модели естествознания. Поэтому даже сама герменевтика как философия гуманитарных наук стала слишком метод ологичной. Реакция на эту сциентистскую тенденцию обозначена в «Истине и методе» как возвращение опыта искусства, истории и философии, ибо таким способом Гадамер хочет дистанцировать свою философ­скую герменевтику от методологических концепций гуманитар­ных наук. Иногда считают, что он хотел бы предложить альтерна Б. В. МАРКОВ тивный метод. На самом деле он хочет дискутировать не о какомнибудь научном методе, а о продвижении (hodos) на такой уровень, который является, по его мнению, основополагающим для всех, в том числе и научных рассуждений. Неудивительно, что для многих истолкователей Гадамера оставалось неясным, в каком смысле он говорит собственно о методе.82 Гадамер, вероят­но, снял бы недоразумение, если бы сохранил первоначальное название, не превращая его в подзаголовок — «Основы философ­ской герменевтики».

Понятие действенноисторического сознания предназначено вовсе не для решения вопроса о границах объективности в гуманитарных науках. Гораздо больше речь идет о природе пони­мания во всеобщем онтологическом смысле. Его условиями у Гадамера выступают предрассудок и образование, опыт и тради­ция, против чего всегда была направлена научная методология, со времен Бэкона настаивающая на преодолении методически не проверенного знания. Лучше всего противоположность герменев­тики и методологии проявляется при интерпретации опыта. На­учный опыт достигается инструментально оснащенными наблю­дением, измерением или экспериментированием, в ходе которых субъект, селектируя, систематизируя, обобщая и интерпретируя данные, активно воздействует на объект, стремится воплотить идеальные модели в материале природы. Наоборот, герменевти­ческий опыт состоит в изменении прежде всего самого себя. Полезно спрашивать себя: а соответствуем ли мы величию своих предков? Гадамер писал: «Понимание можно мыслить не так, как действия субъективности, а как возвращение к традиции, в кото­ром прошлое и настоящее постоянно содействуют друг другу. Это то, что должно проявиться в герменевтической теории, в которой слишком долго господствовала идея метода». Философская герменевтика Гадамера пытается определить общие условия понимания. В интерпретацию всегда включаются антиципация и предпонимание, чтобы представить объект в его оригинальности или инаковости. Гадамер связывает это пони­мание со своей мыслью о радикальной исторической условности интерпретации. Наше сознание об историчности понимания имеет со своей стороны влияние на горизонты, в которых нам представляются объекты. Иначе говоря, герменевтическое созна­ние должно быть исторически действующим. С точки зрения герменевтического опыта, интерпретация всегда ограничена диа­логически и обусловлена традицией: «Герменевтика имеет дело с преданием, она есть то, что должно прийти к опыту. Традиция, 82 Ricoeur P. Hermeneutics & Human Sciences. Cambridge, 1981. P. 43—62.

83 Гадамер X. Г. Истина и метод. Основы философской герменевтики. М., 1988. С. 345.

Ч. 1. ЗНАКИ, ЯЗЫК, ИНТЕРПРЕТАЦИЯ однако, не просто событие, которое познают через опыт и учатся овладевать, она есть язык, т. е. она говорит о себе как „Ты", к которому нельзя относиться как к предмету».84 Традиция или предание для Гадамера является прежде всего коммуникативным партнером, с которым всегда вступают в диалог, когда пытаются интерпретировать чтолибо.

ДОБРАЯ ВОЛЯ К ВЛАСТИ Для обоснования универсальности своего проекта Гадамер постулировал в докладе «Текст и интерпретация» наличие у людей доброй воли к пониманию. В письменном тексте в основном при­нимаются во внимание те же основополагающие условия, что и в разговоре устном. Оба случая предполагают добрую волю понять друг друга. Так что везде, где ищут взаимопонимания, существует добрая воля. Вопрос может быть лишь о том, насколько ситуация и ее импликации уже даны, если не предполагается никакого оп­ределенного адресата или круга адресатов, или предполагается, что текст должен понять безымянный читатель, или, что то же самое, не подразумеваемый текстом адресат — чужой. Написание письма выступает как иная форма попытки разговора и, как в не­посредственном языковом контакте или во всех разыгрываемых практических жизненных ситуациях, только препятствие в пони­мании мотивирует интерес к буквальному смыслу сказанного.

Во всяком случае пишущий, как и участвующий в разговоре, пытается сообщить то, что он подразумевает, и это включает предварительный взгляд на другого, с которым он делит свои предположения и на чье понимание он рассчитывает. Другой воспринимает сказанное, как это подразумевается, и понимает благодаря тому, что конкретизирует, завершает смысловое содер­жание, а не воспринимает его абстрактно или буквально. Это также служит объяснением, почему в письмах, даже если они направлены партнеру, которому очень доверяют, тем не менее некоторые вещи высказывают не так, как в непосредственной беседе. Многое из того, что выпадает при письме, передается только в непосредственности разговора, только в нем имеется возможность, опираясь на возражения собеседника, прояснить или защитить то, что имелось в виду. Это хорошо известно по сократическим диалогам и платоновской критике письменности. Логос абстрагируется от письменности, которой недостает само собой разумеющейся корректировки живого разговора. Отсюда вытекает существенное следствие, центральное для герменевти­ческой теории. Если в качестве пишущего некто знает о пробле 84 Там же. С. 421.

Б. В. МАРКОВ матике того, что подвергается письменной фиксации, то он отвлекается от признания со стороны других говорящих. Если в живом разговоре, в котором понимания стремятся достигнуть с помощью аргументов и контраргументов, ищут слова и сопровож­дают их интонацией и жестикуляцией, от которых ожидают, что они будут восприняты другим, то при письме, которое не может иметь никакого подобного стремления сообщить, поскольку оно фиксировано, только читателем раскрываются иные горизонты истолкования и понимания. Письмо есть нечто большее, чем закрепление смысла знаками. Правда, письменная фиксация отсылает обратно к первоначально сказанному, но она должна одновременно бросать взгляд и вперед, так как все сказанное уже нацелено на понимание и содержит одновременно свое иное.

«Добрая воля к пониманию», постулированная Гадамером, стала объектом критики со стороны Деррида. Приветствуя появ­ление Гадамера на парижской сцене, он намекнул на его первые выступления в 40м году о преимуществах немецкой культуры. Несомненно, это напоминание сделало критические замечания особенно болезненными. Уже первый вопрос звучал достаточно обидно: «Не является ли добрая воля к пониманию тем, что Хайдеггер называл бытием сущего — водящей субъектив­ностью?» — и намекал на то, что предложенная добрая воля к пониманию оказывается формой оккупации текстов посредством смысловой интерпретации. Другие два вопроса касались подня­той сразу после выхода книги Гадамера «Истина и метод» Хабер­масом и Апелем проблемы о необходимости дополнения герме­невтики психоанализом и критикой идеологии. В своем выступ­лении Гадамер отнесся к этому достаточно осторожно, хотя и не исключил вовсе такую возможность. Деррида заострил вопрос, спросив, не приведет ли такое «дополнение» к радикально новой конструкции и не станет ли она тогда ближе к Ницше, а не к Хайдеггеру? Вполне ли достаточно описывает герменевтика тот специфи­ческий разрыв в понимании и доступ к кругу понимания, который имеет место в случаях невроза и идеологического противостоя­ния? Можно заострить этот вопрос: не раскрывают ли подобные разрывы и формы их преодоления саму суть дела, в том числе условия самого герменевтического признания? Герменевтическое признание другого оказывается нравственным потому, что оно допускает своеобразие участников диалога, которые, сохраняя свою уникальность, объединяются не принуждением, а истиной, в которой все заинтересованы. На самом деле существуют до конца не выявленные предпосылки герменевтического понима­ния на основе нормального диалога и сообщества, в которое включаются далеко не все и «нормальность» которого также задается не герменевтическим, а в истоках своих репрессивным Ч. 1. ЗНАКИ, ЯЗЫК, ИНТЕРПРЕТАЦИЯ опытом признания. Отвечая на эти вопросы, Гадамер выразил свое недоумение: веря в наличие доброй воли, он утверждал, что поставленные вопросы не рассчитаны на его понимание и поэто­му являются некорректными.





В ходе дискуссии Гадамер пытался опротестовать авангардист­ские французские интерпретации Ницше и Хайдеггера. Послед­ний, чтобы уйти от языка метафизики, развивал свой собствен­ный, наполовину поэтический язык, выглядевший от опуса к опусу каждый раз иначе, так что Хайдеггер оказывался перед лицом необходимости постоянного перевода своего собственного языка. Удалось бы ему найти язык для такого перевода или нет — не столь важно, но задача была поставлена, и это задача «понима­ния». Гадамер осознает — в противоположность французским «продолжателям», что его попытки «перевода» Хайдеггера указы­вают на собственные пределы и в особенности показывают, насколько сильно он сам укоренен в романтической традиции наук о духе и их гуманитарном наследии. Критика феноменологи­ческого неокантианства гуссерлевского толка привела в конце концов к радикальному обвинению Ницше в завершении того, что Хайдеггер называл историей забвения бытия. Но Гадамера не устраивает и французская интерпретация Ницше, так как она придает значение наиболее экспериментальному, пробному в его мышлении. Только так им удается считать, что опыт бытия, который Хайдеггер стремился открыть по ту сторону метафизики, уступает в радикализме экстремизму Ницше. На самом деле в образе Ницше, созданном Хайдеггером, проявляется глубокая двусмысленность, неоднозначность, поскольку Хайдеггер следо­вал за ним до последней черты и как раз там увидел всю бессодер­жательность метафизики в действии, поскольку и в ценности, и отказе признать ценностью любую ценность само бытие факти­чески становится ценностным понятием на службе у «воли к власти». В попытке продумать бытие Хайдеггер идет дальше подобного упразднения метафизики в ценностном мышлении, или, лучше сказать, он возвращается назад по ту сторону всякой метафизики, не удовлетворившись экстремизмом ее самоупразд­нения, как Ницше.

Деррида в статье «Добрая воля к власти (2)» пытается восста­новить имя и подпись Ницше как следы изгнанной Хайдеггером из метафизики жизни и личности. Это может показаться парадок­сом, так как общепризнано, что герменевтика противостоит науч­ной рационализации, будто бы изгоняющей все человеческое, душевное, личностноуникальное, а, наоборот, постструктура­лизм говорит о смерти автора, субъекта и заодно литературы, философии и истории. Но в ходе полемики выясняется, что уже в фундаментальной онтологии Хайдеггера, а затем и в герменевтике Гадамера предпринимается критика идеи субъективности и речь Б. В. МАРКОВ идет сначала о приобщении, а затем и растворении «человеческо­го, слишком человеческого» в разговоре о смысле бытия. По мнению Хайдеггера, критиковавшего, не без влияния Ницше, гуманизм, наша культура и ее детище — техника и без того излишне субъективна и человечна. Нет оснований говорить о дегуманизации, ибо везде и всюду господствует человек, выступа­ющий как «вопящая субъективность». Другое дело, что сам он, как «интенциональное» существо, всегда комуто или чемуто слу­жит, и именно поэтому нет смысла делать его, как философская антропология, центральной фигурой в метафизике. Если у Хай­деггера человеческое сначала освобождается от техники и оказы­вается в подчинении у «пойэзиса», раскрывающего «смысл бы­тия», то Гадамер подчиняет человека «общей сути дела», раскры­вающейся в разговоре. В докладе «Текст и интерпретация», прочитанном в Париже, он основной упор делает на текст, который оказывается выше не только понимающего читателя, но и пишущего индивида — автора.

Pages:     | 1 |   ...   | 25 | 26 || 28 | 29 |   ...   | 111 |










© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.