WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!


Pages:     | 1 |   ...   | 33 | 34 || 36 | 37 |   ...   | 111 |

Свой подход к описанию структур душевной жизни челове­ка Дильтей называет «реальной психологией». Это вполне со­поставимо с открытием интенциональности у Брентано. И как Гуссерль тянет за собой достоинства и недостатки его подхода, так и Хайдеггер берет на свои плечи груз проблем, оставленных Дильтеем. Достоинством подхода Брентано и Дильтея является понимание психологии как учения о жизни, человеческом бытии. Вершиной учения Дильтея, по мнению Хайдеггера, яв­ляется понимание структуры как первичного единства самой жизни, а не как схемы ее упорядочивания и постижения. Ес­тественнонаучная психология, подобно физике, конструирует душу из первоэлементов. Хайдеггер писал, что «в противопо­ложность таким тенденциям для Дильтея все дело в том, чтобы прежде всего и в первую очередь видеть душевную взаимосвязь. Взаимосвязь такая всегда уже здесь, ее не приходится строить из элементов». Повидимому, Хайдеггер первоначально исходил из понима­ния жизни как мировоззрения. Не принимая сложившееся еще в XVIII в. определение мировоззрения как воззрения на мир, на природу, он говорил, что оно подразумевает знание о жизни, о нашем собственном бытии в мире. Его центральный компонент образует целеполагание, направляющее действия. «Мировоззре­ние не просто теоретическое знание, но практическая позиция, и притом не какаято сиюминутная, а постоянно утверждающая­ся — по отношению к миру и к своей собственной экзистенции».5 Как человеческая позиция она вырабатывается в эпоху Ренессан­са после освобождения от геоцентризма и зарождения гуманизма. Историческое мировоззрение Хайдеггер определял как знание об истории, способствующее постижению смысла человеческого существования. Это возможно тогда и постольку, где и поскольку сама история вступила в человеческое существование. Первобыт­ные народы живут без истории, греки осознавали исторические перемены, в эпоху Возрождения люди и нации хотели знать свои истоки. Но это еще не историческое сознание, которое представ­ляет собой специфическое видение собственного существования в рамках исторической взаимосвязи. Основополагающим взгля­ дам же. С. 154. 5 Там же. С. 140.

Ч. 2. ЗНАКИ И ЖИЗНЬ дом исторического мировоззрения, развиваемого Кантом, Гердером, Гумбольдтом и Гегелем, является убеждение в том, что развитие идет к тому, чтобы человек вышел от связанности к свободе. Вопрос о смысле истории стал забываться по мере увлечения естественнонаучными методами, и только теперь, когда результаты исторического познания стали весьмаобшир­ными, он вновь возникает. Сегодня возможность исторического мировоззрения связана с постижением положения человека. «Борьба за историческое мировоззрение разыгрывается не в дис­куссиях об историческом образе мира, но о смысле самого бы­тия». Первое, что следует уяснить, какая действительность является исторической, что значит историческое? С точки зрения феноме­нологии, настоящая действительность — это человеческое сущест­вование. Основополагающее определение такового — не что иное, как само время. В «Бытии и времени» философия жизни преодолевается на путях фундаментальной онтологии. Жизнь, человеческое существование освобождаются от биологической, антропологической и вообще какойлибо духовноморальной предопределенности. Жить — значит жить в истине или при истине, жить — значит знать и открывать истину. Именно экзис­тенциальное, а не когитальное (теоретикопознавательное) отно­шение к бытию является определяющим. Но экзистировать — это не значит жить в биологическом, социальном и, шире, культур­ном смысле. Смысл жизни не состоит в здоровье и счастье, богатстве и власти. Хайдеггер подробно прописывает особеннос­ти существования в модусе «ман» — «как все», объемлющем повседневные формы жизни. Мир повседневности — не утверж­дение, а бегство от самого себя, это мир падения. Но, расценив повседневность как бегство и уход, как падение, мы тем самым предполагаем «подлинное бытие», и об этом свидетельствует беспричинный ужас, который неожиданно охватывает человека. Он приходит к истине бытия, к постижению его смысла не в результате медитаций и рефлексии, так как он знаком ему изна­чально. Отсюда ужас, который приходит как напоминание о своем подлинном предназначении — исполнить смысл и истину бытия.

Для понимания хайдеггеровского замысла нужно вспомнить его оценку и корректировку феноменологии. По сути дела Гус­серль тоже писал об ответственности и исполнении истины. Но его больше интересовало «что», т. е. содержание, чем «как», т. е. способ исполнения. Истина всегда одна, и она исполняется независимо от того, воплощается она людьми, ангелами или чудовищами. Гуссерль тщательно описывает различные акты — 6 Там же. С. 142.

Б. В. МАРКОВ восприятие, представление, фантазию, память, реже говорит о желании, любви или ненависти (эти интенциональные духовные акты прорабатывались его учеником М. Шелером), еще реже об «экзистенциально» окрашенных актах страха, тревоги, заботы, вины, совести (они стояли в центре внимания другого его учени­ка — М. Хайдеггера). Но всетаки, признавая, что в восприятии нечто воспринимается, а в желании — желается, он не говорил о разнокачественности желаемого и воспринимаемого. Наверно, он, как Фреге, считал, что суть актов высказывания и сознания — в истине, и, таким образом, желаемое и воспринимаемое одина­ково расцениваются с точки зрения истинности. Здесь отчетливо проявляется приоритет мысли. Она должна быть во всем желае­мом и воспринимаемом, и она интересует его больше всего. Не стоит преувеличивать феноменологическое «как» Хайдеггера. Указывая на свой интерес к «герменевтике фактичности», т. е. к способам исполнения, он ориентировался на раскрытие «что», в качестве которого у него выступает смысл бытия. Вопрос о смысле бытия как главная интенция не только не отрывается, но, наоборот, самым тесным образом связывается с истиной. В ре­зультате жизнь оказывается поставленной на службу истине. Она уже не автономна, как у Ницше и Шопенгауэра. Она всегда комуто или чемуто посвящена, а человек — всегда комуто или чемуто служит.

Характеризуя Dasein, Хайдеггер называет его бытием «вот», которое означает разомкнутость того, что оно есть как бытиевмире. Он указывает два равноисходных конституитивных способа быть своим «вот» в «расположении» и «понимании», которые равноисходно обусловлены речью. Расположение как онтологи­ческий термин Хайдеггер отличает от оптического понятия «наст­роение». Настроение, которое может улучшаться или портиться, свидетельствует о том, что в нем обнажается бытие. Настроение открывает, «как оно» и «каково бывает» человеку. Разомкнутость бытия в настроении не тождественна познанию. «Даже если в вере присутствие „уверено" в своем „куда", а в рациональном просве­щении полагает себя знающим об „откуда", все это не имеет силы против того феноменального обстоятельства, что настроение ста­вит присутствие перед „как оно есть", в качестве какового его „вот" вперилось в него с неумолимой загадочностью. Экзистенциальноонтологически не дано ни малейшего права принижать „очевидность" расположения, меря его аподиктической достовер­ностью теоретического познания чистой наличности».7 Точно так же и воля не распоряжается настроением. Настроение не прихо­дит извне или изнутри, но вырастает как способ бытиявмире. Состояние скрытой бытийственности Хайдеггер называет бро 7 Там же. С. 136.

Ч. 2. ЗНАКИ И ЖИЗНЬ шенностью. Она не дается в созерцании или исследовании как нечто эмпирически наблюдаемое, а представляет собой «располо­женность». Настроение размыкает не способом вглядывания в брошенность, но как притяжение или отталкивание. При этом Dasein разомкнуто в своей брошенности сначала и большей частью способом «уклоняющегося отшатывания». Расположение Хайдеггер раскрывает не только как размыкание Dasein и предоставленность его миру, но и как экзистенциальный способ быть, которым Dasein дает себя затронуть миру. Даже ускользание оказывается такой затронутостью, и это Хайдеггер показывает на примере «падения».

Хайдеггер исходит, вслед за Дильтеем, из целостности душев­ной жизни и выделения в ней структур, данных первично и заранее, а не конструируемых искусственно. Основополагающим определением жизни выступает взаимосвязь Я и бытия, которая состоит в том, что «самость и мир во всякий миг — здесь». Хотя жизнь не знает об основополагающей структуре «быть здесь», однако взаимосвязь сознания и мира постоянна и непрерывна. Она переживается самой жизнью как опыт самой себя, и насколь­ко он есть у человека, настолько он определен миром. Жизнь протекает как взаимосвязь Я с миром и с другими.





Неверно представлять Я чемто вроде ящичка (камерыобску­ры), вне которого располагается внешний мир. Такая модель может быть пригодна для ответа на вопрос, как возможно позна­ние, но она неприемлема для постижения жизни, которая есть пребывание в мире. «Всякое живое существо, — писал Хайдег­гер, — обладает своим окружающим миром не как чемто таким, что наличествует наряду с ним, но как таким, какой раскрыт, развернут для него».8 Человек в повседневности не принадлежит сам себе и не строит себя сам на основе критически осмысленных им в опыте личного сомнения принципов. Существование в мире с другими характеризуется отказом от своего Я: «Мы — это по большей части не мы сами, но другие — нас живут другие».9 Человек теряет себя в устройстве своего окружающего мира, в приспособлении к другим в процессе совместной жизни. Хайдег­гер подчеркивает, что все это не просто акты сознания, но прежде всего определенные способы бытия в мире. Специфика бытийных актов состоит в заботе об устройстве дел и не сводится к поняти­ям. Понятия обеспечивают всеобщность и необходимость. Но они, реализуясь в законе, требуют часто насильственного испол­нения. В свете закона Я оказывается порабощенным целым, выступающим как заменимый другими элемент множества. Одна­ко жизнь состоит из событий, которые, с одной стороны, случа 8 Там же. С. 162. Там же. С. 164.

Б. В. МАРКОВ ются с каждым, а с другой стороны, исполняются каждым пораз­ному. В одинаковой ситуации одни проявляют мужество, а другие оказываются трусами. Это обнаруживает неприменимость закона в человеческой жизни. И тем не менее в ней есть свой порядок. Как же он достигается? Хайдеггер писал: «Существование здесь — это всякий раз существование собственное, мое, и такой характер неотделим от него».10 Напротив, массовое, навязываемое законом существование является усредненным, элиминирующим отдель­ную уникальную жизнь. Закон, возможно, пригоден для осмысле­ния вещей, но не применим к людям, которые не должны низводиться до положения объектов. Наука определяет человека как мыслящее животное, т. е. как специфическую вещь. Однако для человека существенно стремление к постижению смысла бытия. Каков же структурный момент, определяющий эту целост­ность? Приложение понятий структуры и целостности по отно­шению к жизни сталкивается с неменьшими трудностями, чем использование понятий «объект», «закон», «причина». Жизнь всегда незавершена, и человек не может сказать о себе последнее слово. Его произносят над усопшим. Жизнь можно мыслить как процесс, который прерывается смертью. Однако Хайдеггер спра­ведливо протестует против такого механического разграничения. Жизнь оказывается бессмысленной, ибо оказывается прерванной смертью. Хайдеггер предлагает включить смерть в саму жизнь, и это соответствует точке зрения современной биологии, кото­рая говорит о том, что умирание начинается вместе с рождением. Он утверждает: «Я сам есмь моя смерть именно тогда, когда я живу»."

«Здесьбытие» Хайдеггер описывает как заботу об окружаю­щем мире и как бегство от смерти, как исключение мысли о ней. Однако Хайдеггер вовсе не призывает к какомулибо «чистому», «непосредственному», «честному» восприятию смерти. Он берет ее так, как она проявляет себя в бегстве, в избегании мысли о ней. Если мы бежим от смерти, то несомненно, что мы с достовер­ностью знаем, что она настигнет нас, хотя и не знаем когда. Своеобразное отличие такого знания от научного состоит в том, что оно является достоверным, будучи неопределенным. Несоб­ственное отношение к смерти состоит в стремлении избежать ее возможности. Наоборот, собственный, подлинный опыт предстояния самому себе осуществляется перед лицом смерти. Не отодви­гать возможность смерти в неопределенность, а справиться с нею при жизни, давать ей оставаться возможностью, не делая ее действительной, — вот задача человека. Она связана с выбором. Выбор в свою очередь предполагает решительность, решимость к 10 Там же. С. 165.

11 Там же.

Pages:     | 1 |   ...   | 33 | 34 || 36 | 37 |   ...   | 111 |










© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.