WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!


Pages:     | 1 |   ...   | 4 | 5 || 7 | 8 |   ...   | 111 |

Поскольку философия символических форм не сводится ни к интеллектуалисте кой, ни к почвеннической позициям, возникает вопрос о том, как же Кассирер обосновывает силу, присущую символам? Не относясь к создателям теории иллокутивных актов, он исходил из того, что основой и источником энергетики симво­лической формы является сам дух. Старую идею «пневматиков» он выражает на современном языке. Кассирер в отличие от М. Шелера не считает дух бессильным и не сводит его к хитрости, как Гегель. Дух конструирует идеи, которые имеют чувственное содержание. Кассирер говорит «о двойственном характере духов­ных конструкций, о их связи с чувственным, которая заключает в то же время свободу от чувственного». Чувственное обладает силой воздействия, однако остается единичным, духовное, на­оборот, является общим, но остается абстрактным. «Символиче­ские знаки» не обладают иным бытием, кроме значения, и сила исходит не извне, а изнутри их самих. Кассирер понимает язык не как репрезентацию внешнего, а как внутреннюю систему разли­чий, задающую целостность происходящего. Язык воздействует на сознание благодаря тому, что он выступает носителем духовно­го содержания, которое представляет собой не отражение, а формирование явлений. Задачу «Философии символических форм» он формулирует следующим образом: «...если вся культура выражается в творении определенных символических форм, оп­ределенных идеальных образных миров, то цель философии за­ключается в том, чтобы понять их фундаментальную формообразующую роль». В другой работе Кассирер дал еще более яркую формулу своего понимания «символической формы»: «Произведения языка, поэ­зии, изобразительных искусств, религии становятся „монумента­ми", знаками воспоминания и памяти человечества. Они „про­чнее бронзы", потому что они состоят не только из физического материала, но выражают нечто духовное, которое, как только попадается родственным и восприимчивым субъектам, в любой момент может освободиться от своей материальной оболочки и вызвать новое действие».п Оценивая роль философии символи­ческих форм Кассирера в подготовке современных представлений о языке, можно сказать, что она была важным промежуточным этапом перехода от натуралистических интерпретаций энергийной силы знаков в духе теории звукоподражания или экспрессив 10 Там же. С. 208.

11 Кассирер Э. Логика наук о культуре // Избранное. М., 1998. С. 138.

Ч. 1. ЗНАКИ, ЯЗЫК, ИНТЕРПРЕТАЦИЯ ной теории, которая делала акцент на междометиях, к теории речевых актов. Ее значение также видится в том, что она долгое время оставалась одной из немногих концепций, противостоящих бихевиористской и прагматистской теориям знаков. Суть языка Кассирер видел в иносказании и указывал на метафорическую природу слова. Раскрывая символ как «живую метафору», он считал его ядром слова и медиумом, обеспечивающим понимание различных языков. Опираясь на синкретизм символа, он раскры­вал язык как единство познавательного и ценностного, чувствен­нообразного и логикопонятийного, эмоционального и рацио­нального — словом, дискурсивного и недискурсивного. В своем фундаментальном труде Кассирер описал эволюцию символиче­ской формы от мифа до понятия как развитие функций выраже­ния, изображения и значения, единство которых реализуется в языке. Значение слова выходит за рамки информации, содержа­щейся в его понятийном определении, оно не исчерпывается и контекстом практического применения. Символическое значе­ние слова отсылает к культурным смыслам, выражающим целост­ность духа. Реконструкция присвоения и использования этого символического капитала в технологиях современной культуры является одной из важных и сложных проблем.

ТЕОРИЯ РЕЧЕВЫХ АКТОВ В бихевиоризме язык рассматривается как сигнал, стимулиру­ющий в конкретной ситуации сообразные правилам действия. По идее он выступает как медиум, т. е. остается прозрачным и сам по себе не значимым. Он не должен вызывать какоголибо самосто­ятельного аффекта (удовольствия, как в поэзии или в музыке, рефлексии, как в науке или в философии, экстатического видения и мистических переживаний, как в религии). Слова и предложе­ния суть вспомогательные средства деятельности, ее необходи­мые орудия. Они содержат информацию о цели и результате, о средстве и условиях протекания эффективного действия. Язык — это схема действия. Бихевиористы и прагматисты вовсе не хотели сделать практику зависимой от языка. Они учитывали воздейст­вие слов на говорящего, но, как и Хайдеггера, их заботила прежде всего внелингвистическая сфера. Язык должен не определять, а обслуживать деятельность.

Но коль скоро существуют желания и влечения, страдания и удовольствия, то все это выражается в языке в формах приказа, угрозы, просьбы или мольбы. Они воздействуют на сознание эмоциональным образом. Но, строго говоря, эмоциональное вос­приятие слов нельзя назвать «действием», ибо такое автономное переживание языка прерывает цепочку практических действий.

Б.В. МАРКОВ Например, прочитав на табло о прибытии поезда из Парижа, на котором приезжает жена, можно задуматься об этом прекрасном городе, испытать ностальгические переживания и при этом про­зевать встречу.

Угрозы и приказы, обвинения и обещания отличаются от нарраций тем, что действуют на нас. От говорящего, а не от «объективного положения дел» зависит, выполнятся или нет угрозы и обещания. Проблема в том, что их нельзя проверить по рецептам теории соответствия, которые к тому же не годятся и для сообщений. То, что обещают, может и не случиться, а поверить обещанию нужно тогда, когда его произносят. Не только слуша­ющий, но и говорящий не знает о том, исполнится ли обещанное. Во всяком случае не следует путать сообщение о фактах, истин­ностные высказывания (такие, которые могут быть проверены наблюдением или иным способом) с обещаниями и клятвами, которые скорее говорят о намерениях субъекта осуществить по­ставленную цель, чем о действительном свершении. Можно ли сводить речевые акты к ценностным высказываниям? Скорее наоборот, оценки являются разновидностью речевого акта. Разу­меется, есть связь между истинными и ценностными высказыва­ниями, но сначала необходимо указать на их принципиальное различие.

Намерение, желание, целеустремленность и т. п. не могут быть проверены независимо от переживающего эти состояния субъек­та. Конечно, выражая их, говорящий сообщает, информирует о том, что он действительно переживает. Таким образом, вопрос о «значении» таких сообщений можно поставить как вопрос о соответствии используемых форм грамматических наклонений действительным переживаниям и намерениям говорящего.

Речевые акты можно рассматривать как основу для классифи­кации некоторых типичных и фундаментальных речевых игр, например: дискурс обещания у Ницше с его специфическими фигурами (кто смеет обещать?); дискурс любви или фигуры любовной речи, тонко описанные Р. Бартом; дискурс желания, выявленный 3. Фрейдом и Ж. Лаканом. Рассуждение об истине оказывается отдельной языковой игрой. Как в случае с искусст­вом не следует путать вымысел с реальностью, так же нельзя смешивать правила одной языковой игры с правилами другой. Для названия системы этих правил и их применения можно использовать понятие «коммуникативной стратегии», понимая ее как совокупность форм и приемов, при помощи которых говоря­щий доносит свои намерения до слушателей. Тогда проблема значения ставится и решается по отношению к разного рода играм. Например, сообщение истины тоже может рассматривать­ся как речевой акт. Его индексом, вероятно, и служит выражение «Я знаю, что...», которое оказывается непонятным в том случае, Ч. 1. ЗНАКИ, ЯЗЫК, ИНТЕРПРЕТАЦИЯ если мы исходим из понимания единственной языковой игры по правилам теории соответствия. Итак, если попытаться соединить теорию языковигр и теорию речевых актов и к тому же попытать­ся дополнить ее пониманием языка как формы жизни, то полу­чится весьма непростая конструкция. Если я обещаю или клянусь говорить правду и только правду, то критерием значения обеща­ний и сообщений как речевых актов является не соответствие внешнему положению дел, а соответствие моему намерению или состоянию уверенности.

Проблематика значения речевых актов упирается в решение проблемы искренности говорящего. Как убедиться в том, что говорящий искренен? Нельзя ли ввести какойлибо формальный индекс? С одной стороны, существует форма выражения искрен­ности: «Истинно, говорю я Вам, что...». С другой стороны, нет никаких конвенциональных правил для выражения искренности и тем более для как бы автоматической реализации ее как значения обещания и намерения. В силу трудностей с установле­нием значимости речевых актов на основе внутренних состояний и переживаний говорящего субъекта, на которые указывал еще Л. Витгенштейн в своей критике ментальных состояний, будто бы непрестанно сопутствующих речи, вероятно, основание их значе­ния стоит пытаться искать вовне. Действительно, допущение ментального состояния искренности в качестве диспозиции ока­зывается недостаточным в том отношении, что говорящий не всегда может выполнить на практике свои намерения потому, что или не обладает достаточными мужеством и терпением, или не может преодолеть сложившиеся условия имеющимися для дости­жения поставленных целей средствами. Кажется, что круг замы­кается. Нет никаких оснований принимать во внимание намере­ния и оценки, так как они зависят от объективных обстоятельств, которые и должны приниматься во внимание при оценке значе­ния высказываний, в том числе и так называемых речевых актов. Но этому сопротивляется сам язык, в котором огромное количес­тво выражений используется для выражения мнений и намере­ний, и человеческое поведение, на которое оказывают влияние обещания и угрозы.





В противоположность феноменологии аналитическая фило­софия понимает «истинность» не как очевидность опыта созна­ния, а как достоверность правил языка, закрепленных инсти­тутами. В статье «О природе интенциональных состояний» Дж. Сёрль12 пытается скоррелировать речевые акты и интенциональные состояния (вера, страх, надежда, желание, любовь, нена­висть, симпатия, неприязнь, сомнение, удивление, удовольствие, восторг, уныние, гордость, раскаяние, скорбь, огорчение, винов 12 Философия. Логика. Язык. М., 1987.

Б. В. МАРКОВ ность, наслаждение, раздражение, замешательство, одобрение, прощение, враждебность, привязанность, ожидание, гнев, восхи­щение, презрение, уважение, негодование). Однако попытка ре­шения проблемы обоснования речевых актов ссылками на интенциональные состояния оказывается весьма затруднительной. С. Крипке в статье «Загадка контекстов мнения»13 приводит такой пример. Пьер, живущий во Франции, слышал, что Лондон краси­вый город. Отсюда можно сделать вывод: Пьер считает, что Лондон красивый город. Позднее он переезжает в Англию и поселяется в малопривлекательной части Лондона и не выезжает за ее пределы. Английский он изучает прямым методом, общаясь с жителями квартала, и в ходе этого усваивает, что Лондон некрасивый. Отсюда другой вывод: Пьер считает, что Лондон некрасивый город. При этом он не меняет своего «французского» представления о Лондоне, ибо считает, что место, где он живет, и город его мечты — это совершенно разные вещи. Очевидно, что оба искренних высказывания исключают друг друга. Как преодо­леть это затруднение? Можно ли сказать, что Пьер изменил свое мнение? Нет. Пофранцузски он совершенно искренне считает Лондон красивым (Londres estjolie), а поанглийски — некраси­вым (London isn't prety). Но он не видит в этом противоречия, так как считает эти города разными. Таким образом, получается, что у него вообще нет никакого мнения, он совершенно искренне считает оба утверждения истинными. Более того, противоречие допускает не Пьер, а мы, ибо видим противоречие в том, что Пьер как носитель французского языка считает Лондон красивым, а как носитель английского считает его некрасивым. Итак, мы не можем ответить на вопрос, считает Пьер Лондон красивым или некрасивым. Обычный способ приписывания мнений субъекту оказывается явно недостаточным. Мы имеем дело с двумя набо­рами правил, т. е. с двумя языковыми играми, каждая из которых описывает ситуацию посвоему. Идет ли речь при этом о разном наборе дескрипций в описании имени? Можно ли решить пробле­му с помощью различия имен и описаний? Крипке делает вывод: подобно тому как всякая теория истин­ности сталкивается с парадоксом лжеца, так и всякая теория контекстов мнения сталкивается с подобной загадкой. Если роди­тель, знающий о тождестве утренней и вечерней звезды (Венера), разбудит утром ребенка и, показывая на утреннюю звезду, скажет:

«Эта звезда называется „вечерней"», то будет ли он правильно учить ребенка языку? Работы последнего времени, написанные представителями аналитической философии, все больше напоминают книги по этике. Кажется, что центральной проблемой логической семан 13 Новое в зарубежной лингвистике. М., 1986. Вып. 18.

Pages:     | 1 |   ...   | 4 | 5 || 7 | 8 |   ...   | 111 |










© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.